Книга Запретная алхимия, страница 80 – Стейси Макьюэн

— Ты забыл упомянуть, почему я не могу принять твою сторону, – сказала я, намеренно пересекая черту. Я хотела, чтобы его нутро так же сжималось в моем присутствии, как мое – в его.

И я добилась своего. Его ноздри раздулись; в глубине глаз полыхнул огонь. Он вдруг стал похож на голодного зверя.

— Ты говоришь так, будто твой Союз не совершал ничего столь же чудовищного, – отрезала я.

Да, я видела города, стертые с лица земли Армией Лордов. Я видела кровь и смерть. Но было время до всего этого, когда я еще не знала, как выглядит смерть, и первым, кто мне ее показал, был Союз Шахтеров в день нападения на Школу.

— Если у тебя есть хоть малейшая иллюзия, что я тебе сочувствую, я должна ее развеять. Я видела обе стороны этой войны. Вы все одинаково истекаете кровью. Одинаково кричите. И те и другие оставляете вдов и сирот. Вы – две стороны одной медали.

Патрик посмотрел на мой палец, которым я тыкала ему в грудь, вдавливая пуговицу жилета. Когда он поднял глаза, взгляд его немного смягчился, огонь утих.

— Я тебе не верю, – сказал он.

Мне захотелось его ударить. Он примирительно поднял руки – видимо, прочитал ярость на моем лице.

— Я лишь хотел сказать, что не верю, будто в тебе нет сочувствия. Вероятно, его в тебе слишком много. Я вижу это по твоим кулакам. – Он посмотрел на мои сжатые пальцы. – По твоей шее.

Я невольно сглотнула, когда его взгляд коснулся горла. Я горела.

— Ты дочь шахтера. Никогда не встречал ни одного, кто не был бы пропитан той сажей, что их отцы приносили домой.

Я внезапно снова стала ребенком: отец сидит перед печью, отвисшая челюсть, влажные ресницы.

Патрик понимающе кивнул.

— Могу поспорить, ты помнишь, каково это, когда он возвращался домой – грязный, с разваливающимися от сырости ботинками. Ты слушала его кашель и гадала, выплюнет он легкие на этот раз или нет. А потом он начинал заливать в глотку все, что горит. Топил себя в выпивке и дрянном блаффе, и ты была рада, потому что это глушило хрипы в его груди, верно? Это помогало ему уснуть.

Двенадцать лет таких вечеров. Каждый – копия предыдущего. Мой отец становился все тоньше, все прозрачнее, все дальше от меня. Я сжала губы, чтобы унять дрожь.

— Ты прекрасно знаешь, почему мы начали эту борьбу, – сказал Патрик. – Ты просто слишком боишься к ней присоединиться.

Я замахнулась, вкладывая в удар всю накопившуюся ярость. Но вместо того чтобы услышать хруст его челюсти, я оказалась в ловушке.

Он прижал меня спиной к своей груди, его руки стальным обручем сковали мои запястья, губы оказались у самого уха. Я чувствовала каждую его мышцу своим телом.

Мы оба пылали, кожа горела сквозь слои одежды.

— Отпусти! – выдохнула я. – Ремесленное отребье!

— Ремесленное отребье, да? – хмыкнул он, хотя в голосе звенела злость.

Она кипела между нами, смешиваясь с сотней других чувств, слишком запутанных, чтобы дать им имя. Я дернулась, пытаясь вырваться.

— Тише, – сказал он, словно успокаивал норовистую кобылу. – Господи, женщина. Тебя отец не учил, как бить мужчин?

Мне хотелось выцарапать ему глаза.

— Отпусти меня, Патрик. Сейчас же.

— Я так и сделаю, девчонка из Скарри, и мы поговорим о чем-нибудь другом, если твоя нежная натура больше не выдерживает, но знай… – Он притянул меня еще ближе, так что я почувствовала жар его бедер и твердую стену груди. – Я поставил себе цель переубедить тебя насчет нас, ремесленного отребья, и насчет Союза. Потому что я знаю тебя, Нина Хэрроу. Лучше, чем ты думаешь. И я знаю, что ты выберешь ту сторону, за которую стоит сражаться.