Книга Королевы и монстры. Месть, страница 69 – Джей Ти Джессинжер

Где-то писали, что пулевое ранение болезненнее, чем роды. Тогда я над этим посмеялась. Каким образом вытолкнуть человека из своей пилотки может быть менее мучительно, чем поймать пулю?

Вот каким образом. Сейчас я прочувствовала это нутром.

Деторождение раздирает лишь твою вагину. Пуля раздирает все твое тело.

— А части пищеварительной системы я тоже лишилась? Такое ощущение, что у меня вырвали кишки и заменили их на бритвенные лезвия.

— Пулевое ранение в живот –  одна из самых болезненных травм.

— Ты объясняешь по личному опыту?

— Так и есть. Ты стоишь?

— Насколько это возможно.

А это почти невозможно. Но будь я проклята, если признаюсь, что, скорее всего, упаду плашмя, если он меня отпустит. Может, я и инвалид, но гордость у меня еще есть.

— Ванная там, –   показывает он куда-то.

— Было бы неплохо видеть, куда ты показываешь.

— У тебя настолько плохое зрение?

— Без очков я официально слепая.

— Я куплю тебе пару.

— Но нужен рецепт.

— Позволь мне об этом позаботиться.

Он делает шаг назад, все еще придерживая меня. Шаркаю вперед. Он делает еще шаг назад. Так мы проходим примерно половину комнаты, пока он не теряет терпение.

— Это займет вечность. Я беру тебя на руки.

— Мне нужно ходить. Для здорового кровотока и заживления. Если после операции слишком долго лежать в постели, можно заработать тромб или легочное заболевание, пневмонию, например.

В его молчании угадываются нотки удивления.

— Откуда ты это знаешь?

Потому что так сказали врачи, когда удалили раковые яичники моей матери. Но я сейчас не в настроении делиться тяжелыми личными историями.

Довольно грубо отвечаю ему:

— У меня большой мозг.

Его голос звучит мягко:

— У тебя правда необычайно большая голова для такого маленького человечка. Тебе никогда не предлагали выступать в цирке?

— Это ни чуточки не смешно.

— Тогда почему у тебя уголки губ приподнялись?

— У меня всегда такое лицо, когда хочется блевануть фонтаном.

Он берет меня на руки и проносит остаток пути до уборной, будто мы вовсе не отказывались от этой идеи. Когда он ставит меня перед унитазом и продолжает стоять, сложив руки на груди, кровь отливает с моего лица.

— Я не собираюсь писать, пока ты тут стоишь.

— Ты можешь упасть.

— Да, могу. И это будет как раз подходящий момент, чтобы ты подошел и помог мне. А сейчас –  нет.

Мал упрямо не двигается с места. Это, конечно, выводит меня из себя.

— Зачем так хлопотать о человеке, которого ты угрожал убить? Ты мог просто оставить меня умирать и закрыть эту тему.

Словно додумавшись до очень умной мысли, он спокойно произносит:

— Ты поймала за меня пулю. Теперь я несу за тебя ответственность.

— Я не настолько просветленная, чтобы уловить здесь логику.

Не обращая на меня внимания, он отворачивается.

— Я буду прямо за дверью, если понадоблюсь.

Опираюсь на край раковины, недоуменно пялясь на дверь, но потом решаю сесть, пока еще не грохнулась. Предельно медленно двигаясь, переползаю на унитаз.

— Ты в порядке? –   Его голос через дверь звучит резко.

— Пока не услышишь глухой стук, считай, я в норме.

— Мне кажется, я слышал глухой стук.

— Это звук, с которым меня покинули остатки надежды.

Только сделав свои дела и взглянув на себя в зеркало над раковиной, осознаю, что нижнее белье и длинная пижамная рубашка на мне –  не мои. Но все чудовищные выводы из этого факта вытесняются чистым ужасом от того, что я вижу в зеркале.