Книга Унесенные морем, страница 52 – Бет О'Лири

— Зик, мы…

— Потерялись в море, экономим еду, я знаю. Позволь мне самому с этим разобраться, ладно?

Ничего не отвечаю. Не особо люблю предаваться фантазиям и мечтам. Не хочу, чтобы он строил планы: это все равно что искушать судьбу.

— У нас не так много ингредиентов для плотного завтрака, – в конце концов говорю я.

— Мне нравится преодолевать трудности, – возражает он, карабкаясь на кровать. – И еще не все потеряно. У нас по-прежнему есть кофейник.

Вечереет. Солнце клонится к закату. Мы сидим на палубе, вглядываясь в горизонт в надежде увидеть лодки, но по сути просто смотрим на воду. На море можно смотреть часами. Свет мерцает и преломляется на поверхности воды – не хватает слов, чтобы описать все эти оттенки синего. То он ближе к фиолетовому, то к золотому, то к зеленому, а иногда кажется шкурой живого зверя, который дышит и играет мускулами где-то под нами, готовясь напасть.

Царит безмятежность, и я не понимаю, какие чувства она во мне вызывает. Из-за штиля мы застряли в этом богом забытом месте с неизвестными координатами. Но благодаря спокойной воде лодка сохраняет устойчивость, и мы до сих пор живы.

Мне даже не верится, что незаметно прошел еще один день. Зик отдыхает на шезлонге рядом со мной, но сегодня ему стало лучше, и это вселяет надежду. Он может передвигаться без риска в любой момент грохнуться в обморок, от него больше не веет болезнью, а землистый цвет лица сменился на более здоровый. Словом, он стал больше походить на себя.

— Хочешь сыграть в игру? – не открывая глаз, говорит он.

Из-под его майки слегка выпирает наш импровизированный бинт – я сделала его, отрезав полоску ткани от одной из своих футболок, – и я все время на него поглядываю.

— Мы уже убедились, что в шарадах я полный профан, – отвечаю я. Хотя, вообще-то, виню Зика за то, что он не смог догадаться, что я приручаю лошадь, а не бьюсь в конвульсиях: разве я настолько толстокожа, чтобы загадать нечто подобное?

— Не в шарады. А в «Что бы ты выбрал?», – предлагает он.

Я вскидываю брови. В эту игру я играла только пьяной, а мы сейчас не в том положении, чтобы разбазаривать жидкости. При воспоминании о вине, которое мы откупорили два дня назад, я болезненно морщусь.

— Что бы ты выбрала: потеряться на море в плавучем доме со своим случайным любовником или…

Я фыркаю.

— …или, – продолжает Зик, – вернуться в среднюю школу.

— Ух, – говорю я, поворачиваясь к нему, – интересный вопрос.

Средняя школа была бы сущим кошмаром, если бы не Пенни. Она была моим спасательным кругом: хорошенькая, худенькая (особенно на моем фоне), она нравилась мальчикам, а значит, обладала властью. В тот единственный раз, когда парни из параллельного класса попытались стащить мой ланч-бокс – «Эй, девочка из паба, что у тебя там? Свиные шкварки? Соленые орешки?» – она пригрозила им, что, если они не отстанут, она всем расскажет, какие у них маленькие орешки. Потом вся школа несколько недель обсуждала эту эпичную баталию: как семиклашка с рюкзаком с розовыми единорогами отпугнула четверых девятиклассников. Такой была моя Пенни.

— Вернуться в школу, – решаю я. – Наряды похуже, но меньше шансов умереть. А ты?

Зик едва заметно улыбается, не открывая глаз. Его локоны закрутились в тугие кудри, засаленные у корней; неухоженные волосы немного смягчают черты. Лежа на шезлонге, он кажется таким молодым, и мне от этого становится как-то неуютно, хотя сейчас это не должно иметь значения. В конце концов, все действия сексуального характера были строжайше запрещены.