Книга Дурная кровь, страница 43 – Уильям Марч

Кулон действительно оказался в шкатулке, как и предполагала Кристин, но, возвращая коробочку на место, она нащупала под клеенкой, которой было застлано дно ящика комода, какой-то плоский и круглый металлический предмет. Молодая женщина обвела его указательным пальцем, гадая, что это такое, а потом, в порыве внезапного прозрения, приподняла клеенку и обнаружила под ней пропавшую медаль за чистописание.

В первое мгновение находка не произвела на миссис Пенмарк особого впечатления: разум отказывался признавать последствия открытия, которое поначалу показалось ей ничтожным, не имеющим смысла пустяком, попавшимся в какой-то книге. Затем, когда до нее дошло роковое значение обнаружения медали именно здесь, она вернула найденный предмет на прежнее место, под клеенку, прижала ладони к щекам и застыла в смятении. «Родин рассказ о медали – сплошная ложь, – думала она. – От слова до слова. Медаль все это время была у нее».

Кристин пересекла комнату и встала у окна, прислушиваясь к громким голосам маленьких Кункелей и своей дочери, доносившимся с противоположной стороны улицы. Ею владели обида и грусть, ощущение, что с ней обошлись самым несправедливым образом, незаслуженно наказав за то, в чем она не повинна…

А главное, что не так с Родой? Почему она не может вести себя как другие девочки ее возраста? Где корни странной мизантропии дочери? Миссис Пенмарк углубилась в прошлое, вспоминая жизнь девочки с самого первого дня, пытаясь уяснить, какие ошибки были допущены в воспитании и отношении к ребенку, ибо теперь не сомневалась, что совершила много ошибок. В нынешний момент самоуничижения Кристин страстно хотела вменить себе в вину любую оплошность, любое, даже самое мелкое и неумышленное недоразумение, но так и не нашла ничего, что представляло бы подлинную важность.

Она все еще стояла у окна, не понимая, что теперь делать, и нервно сжимая и разжимая кулаки в приступе тревоги и нерешительности, когда в дверь позвонила Моника. Молодая женщина сразу же открыла соседке и отдала ей кулон. Миссис Бридлав пребывала в самом благодушном расположении духа. Она принялась болталась о кулоне и связанных с ним воспоминаниях, словно, как встарь, лежала на кушетке у доктора Кеттлбаума и выкладывала ему приходящие в голову ассоциации.

Кристин улыбалась, слушала и кивала, но разум ее почти не воспринимал слов соседки. Она думала: «Роде с самого начала были обеспечены любовь и защита. Она не была заброшена, но ее и не баловали. С ней никогда не обращались несправедливо. Мы с Кеннетом неизменно стремились к тому, чтобы дочь чувствовала себя любимой и нужной. Ее душа, как и ее характер для меня непостижимы. Совершенно непостижимы».

— Моей монограммы на кулоне никогда не было, – говорила миссис Бридлав, – но я думаю, что надо выгравировать на обратной стороне сердечка монограмму Роды, если не возражаете.

Рассеянно кивнув и произнеся вслух: «Да-да, конечно», Кристин повернулась к Монике вполоборота, прислонилась лбом к дверному полотну и продолжала размышлять: «В чем бы ни заключалась проблема, я уверена, что окружающая обстановка вряд ли имеет к этому отношение. Должно быть, причина намного глубже. – Она вздохнула, подняла голову и еще раз посмотрела на миссис Бридлав. – Тут кроется что-то мрачное. Мрачное и необъяснимое».