Книга Свадьба, страница 50 – Алекс Лоренц

— Это было, было… – Та пожевала губами, припоминая. – В войну началося. Жила у нас тута баба одна, Варька. Молодая, красивая, тоненькая как тростинка. Жить бы да жить. Деток у ней с мужем было трое, погодки. А ещё брат старшой у ней помёр, сам вдовец, своих пятеро. Варька с мужем и тех к себе забрали, растили как родных, хоть время тяжёлое, голодное. Жили ладно, дружно. Война грянула – мужа на фронт забрали, погиб. Немцы пришли. А края-то у нас тута лесные, партизанские. Бои тута шли такие, что не дай бог. Немцы себя сурово вели, тутошних не щадили. Ежели кого заподозрят, что партизанам подсобляют, – всё, расстрел. И вот Варька наша возьми да и попади под подозренье. Только вот её убивать не стали – за самое дорогое взялись, за детей. По одному у ней на глазах к стенке хлева ставили да расстреливали. Смотреть заставляли, не давали лицо отвернуть. Требовали признаться, как, когда, чего. А она глядит, ревмя ревёт, а сказать-то ей, видать, и нечего. Всех восьмерых деток расстреляли, её саму избили, глаз прикладом вышибли, а жить оставили – в насмешку. Знали, черти поганые, что ей после такого жить будет много хуже, чем помереть. Варька детей-то сама схоронила, одну могилу на всех вырыла – руки до кровавых ран натрудила. Оплакала ребятишек да стала блаженная – ни с кем не говорила, только слонялась по посёлку да по лесам окрест. А потом и сгинула. Никто того не ведает, как так случилося, а сделалась она упырём поганым. Знаете, хто такие упыри? Нежить. Кровушку людскую пьють. Думали, Варька помёрла, а вот выходит не так. Она-то мёртвая, но опаснее, чем любые оккупанты, даром что живые. Упырь… Война кончилась, наши, кто выжили, вернулись, стали мы тута всем гуртом хозяйство-то восстанавливать, строить, пахать. Варька нет-нет да и показывалась из лесу. Но только в тёмное время или в сумерьках – днём ни-ни. Люди взрослые ей без надобности. Дети у нас много по лесу ходили – по ягоды, по грибы. Она и подкарауливала самых крох – пять, шесть, семь, восемь годочков. Подлавливает, кусает да забирает к себе…

— Простите, перебью, – обратился я к рассказчице. – А её-то саму кто покусал, что она упырём сделалась?

— То неведомо, – вздохнула старушка. – Но чтоб упырём стать, должон из тебя другой упырь сколько-то крови высосать. Там по-разному. Мало выпьет – станешь вредной, злобной сволочью. Выпьет побольше – станешь тоже упырём. А ежели досуха – просто помрёшь. Вот она детишек упырями делала да в лес уводила, в потайное своё место.

— Что за место? – спросил Смирнов.

— Поляна. Голодная Чисть называется. А где – никто из наших не ведает. То старики знали, а их в живых уж никого. Есть на той поляне лаз потайной. Вот в том лазу и живёть Варька с детишками, кого в упыри обратить сумела.

— И что они там делают, в том лазу?

— Бог знаеть. А может, не знаеть, не видить – не допустил бы он до таких мерзостей… Как упыри проголодаются – они свой этот лаз покидают да охотиться идуть. Чаще из других детишек кровь пьют, но бываеть, что и у взрослых. По-всяки бываеть. Жил у нас тута мужик один, знахарь. Понимал, что к чему. Молчаливый, держался сам по себе, но людям помогал. Прознал про Варьку – пошёл в лес да лаз тот запечатал накрепко. А как нашёл, чего над ним сотворил – не говорил никому. Так вот, как мои внучата упыриху-то в лесу повстречали, я знахарю сказала – он опять пошёл запечатал. Да только, видать, вот теперь сызнова нашлись, кто печать сняли. А знахарь тот помёр давным-давно. Так что не знаю я, чего делать. Упыри – они до-о-олго без крови держаться могут: хоть двадцать, хоть тридцать, хоть пятьдесят годов. Зато потом как вырвутся – только держись! Надо им либо головы сечь да сжигать, либо лаз запечатывать днём, когда оне там хоронются.