Книга 1994. Русский роман ужасов, страница 49 – Алекс Лоренц

— Я серьезно.

— … – Он открывает клюв, но сказать ничего не может. Язык проглотил.

— Я нашла другого, – прямо заявляешь ты.

Он начинает метаться из стороны в сторону, как белка в клетке. Дышит тяжело. Хлебает из бутылки.

— И к… кто же это?

— Нормальный мужик, не то что ты.

В воздухе повисает попахивающая скандалом пауза.

— Ты просто блядь, – сообщает он, в отчаянии сжимая кулаки. Лицо – как у малыша, который вот-вот заплачет. – Грязная, мерзкая блядь.

Ха! Скажи что-нибудь, чего я не знаю, хренов маменькин подъюбочник.

— Ну да, я такая, – соглашаешься ты и одобрительно рыгаешь. Кривишь рожу, довольная собой.

Он опять мечется туда-сюда, не знает, что сказать.

Только ты собираешься сделать еще глоток, как вдруг он хватает тебя за плечи, трясет, как куклу, что ажно зубы стучат.

— Ты что, сука, несешь?! – орет он не своим голосом. – Я тебя щас убью, тварь! Ты из этого оврага не выйдешь! И искать тебя никто не будет!

Ты бьешь его коленом по яйцам. Он взвывает, как побитая собачонка, которой зарядили под ребра кованым сапогом. Отпускает тебя и хватается за промежность. Сгибается пополам, корчится. Ты смотришь на него и думаешь: а не разбить ли ему бутылку об голову?

Нет, думаешь, не надо. Должен одуматься после такого удара по шарам. Ишь как зубы-то стиснул, аж скрипят. Фейс позеленел, очки запотели. Поскуливает.

Гребаные очки! Когда он лез целоваться, они все время мешали. И вообще, целоваться придурок так и не научился. Водил своим слюнявым языком туда-сюда. Фу! Сразу понятно: заучка. И зачем ты с ним только спуталась?

— Слышь, это, – обращаешься к нему ты, – остынь. Я тебе сказала: ухожу. Что непонятно?

— Но я же… я же… я же тебя люблю! – скулит, как девочка. Всхлипывать начинает. Щас заплачет. Как, сука, трогательно. Обоссаться и не встать.

— Да на хуй ты мне нужен со своей любовью! – орешь на него ты. – Засунь ее в жопу себе! Мне тебя просто жалко было!

— Тварь, бля… – хнычет он, согнувшись в три погибели и опустив голову.

— Сам тварь, – отфутболиваешь ты. Тебе насрать на все, что он говорит. Пусть себе лопочет, деточка. Лох – это судьба.

Тебе приспичивает по-маленькому. Конечно, столько выжрать-то.

Ставишь недопитую бутылку на землю. Отходишь метров на десять, под мост.

Останки сгоревшей пару лет назад халупы, заросшие сорняками. Из зарослей выглядывают использованные шприцы и пустые битые бутылки.

Вовочка стоит сам не свой. Словно в непролазном вакууме. Девушка только что его бросила. В такое радостное время. А он ее так любил. По-своему, конечно. На самом деле, просто считал своей. Это как все равно у тебя отбирают машину или квартиру. Собственность. Особого рвения в романтических отношениях он никогда не проявлял. Просто она единственная, кто его слушал. По крайней мере он так думал. Пока он изливал свои философско-политические воззрения, она молчала и размышляла о действительно важном – о краске для волос, выщипывании бровей и ухажерах на стороне, которые ее трахали втайне от Вовочки.

Скучно. Тоска смертная напала от всего этого. Не ее интеллектуальный уровень. Он ведь не бухает, не хамит, мат через слово не вворачивает (по крайней мере так было до сего дня). Трахаться толком не умеет. Не бьет, в конце концов. Какой нормальной девке такое мурло нафиг надо? Так, для коллекции разве что. Поматросить и бросить. Хотя там и матросить-то нечего…