Книга Где мы, там ад, страница 79 – Фрэнсис Кель

Да, мне нравилось рисовать карикатуры. Рисование иногда спасало от тревоги.

— Мама сильно болела. Иногда она была в порядке, а потом начинала слышать голоса. У неё была паранойя. Ей всё время казалось, что кто-то следит за нашей семьёй и хочет забрать у неё детей. Несколько раз в год она лежала в психиатрической больнице. – Марло неуверенно добавил: – Я думаю, что её болезнь передалась и мне.

В кадре появился нож для вскрытия писем.

— Узнаёшь его?

— Да, – ответил я, будто моя юная версия могла услышать.

— Это принадлежало маме. – Марло на экране заворожённо разглядывал нож. – Я долго не мог понять, почему он так важен для меня. Что в нём такого? У мамы было много других вещей. Мне пришлось связаться с маминым психиатром и посетить пенсильванскую больницу, в которой она часто лежала. Конечно, врачи не хотели со мной говорить… но Ирвин помог мне со связями и информацией.

Ирвин? Неужели мы с ним знакомы так долго?

— Мама была больна, – шумно выдохнул Марло на записи. Я чувствовал всем телом, как ему – мне – тяжело давались эти слова. – Она преследовала людей, верила, что они её семья, родственники, которые посмели её бросить. – В кадре появились помятые старые конверты. – Она писала письма бывшему губернатору Пенсильвании, требовала, чтобы он навещал её. Она также преследовала бывшего сенатора штата. Отцу пришлось несладко в те годы. Его карьера была под угрозой. Мама получила судебный запрет на приближение ко всем этим людям. Отец приложил все усилия, чтобы история не попала к журналистам.

Я остановил запись и отпил ещё немного из бутылки. Мама была не просто больна. Она была опасна, так же как опасен и я. Мы оба с ней заражены безумием.

— Конечно, маме никто не отвечал, – продолжил Марло. – Всё обострилось, когда она начала писать письма от лица несуществующих родственников самой себе.

Письма!

Теперь сцена отчётливо стояла у меня перед глазами. Я видел её так хорошо, что у меня мурашки пошли по коже.

Мама была в приподнятом настроении. Она насвистывала мелодию – ту самую, что пел Мефис в дороге, – и запечатывала десяток пухлых конвертов: аккуратно выводила имена и адреса, клеила марки. Её глаза сияли. Вся наша гостиная была заполнена конвертами разных цветов и размеров, дорогущей бумагой – не абы какой, а верже^[32] итальянского производства, – и стопками почтовых марок всех видов.

«Марло, а что мамочке пришло?» – «Письма!» – детский звонкий голос раздался в голове. «Да, это письма от дяди Тома и дяди Пэта».

С этими словами она шла к двери с пачкой писем, открывала её на пару секунд, захлопывала, после чего радостно заявляла, что получила весточку от родни. Тут в её руках появлялся нож, и она с детским азартом вскрывала письма и зачитывала их вслух.

Я осушил бутылку до дна. Жалел, что под рукой не было как минимум ящика чего-то покрепче.

— Она многих преследовала. – Юный Марло говорил приглушённо. – Ей было неважно кто: мужчины или женщины, демократы или республиканцы, знаменитости или наши соседи. Она верила, что ведёт с ними активную переписку, но на самом деле писала сама себе. Иногда она с ними по переписке ругалась, рвала письма этим самым ножом и размахивала им, крича и угрожая своим вымышленным родственникам. Она распотрошила подушки в доме и порезала все семейные фотографии. Разорвала шторы и обои. При последнем срыве она так кричала, что потеряла голос и могла только хрипеть.