Книга Где мы, там ад, страница 43 – Фрэнсис Кель

— За второй можно присесть далеко и надолго.

— Да брось. В последние годы даже за первый уже сажают.

— Но ты не може… – начал было Ирвин.

— Всё движется из плоскости от «немыслимо» до «нормы» и обратно, – перебил его Мефис. – Окно Овертона качается без устали, словно чёртов метроном. Скоро любое творчество встанет на ступень «немыслимо». Мы будем творить по чёткому заданию сверху. Свободное творчество превратится в инакомыслие, и за это нас всех дружно без суда и следствия отправят в Гуантанамо.

— Эта тюрьма для террористов, – закатив глаза, возразил Ирвин. – Нам туда не светит.

— А разве инакомыслящих не могут в будущем приравнять к террористам? Вполне, – авторитетно утверждал Мефис. – Слушай, каких-то шестьдесят лет назад здесь, в Вирджинии, за межрасовые браки можно было сесть. А в девятнадцатом веке было вполне нормально делать посмертные фотографии детей. Сейчас первое легально, а второе – под запретом. Если ты, конечно, не криминалист.

— О, не начинай. Только не эти твои фотографии. – Ирвин обратился ко мне: – Он показывал тебе свою коллекцию? У него сотни фотографий настоящих умерших детей. Те самые фотографии, что делали в девятнадцатом веке.

— И в начале двадцатого, – гордо добавил Мефис.

— Звучит… – Я замялся, не зная, какое слово подобрать.

— Интригующе? – подсказал Мефис.

— Скорее тошнотворно, – проговорил Ирвин.

— …противоречиво, – наконец ответил я.

Ирвин точно описал моё состояние. Тошнота меня не отпускала.

Докурив, Мефис потушил сигарету о стену паба. Окурок он точным движением забросил в мусорное ведро, стоявшее неподалёку.

— Убийство осуждается. – Мефис заметно оживился. – Но смотря чьё это убийство. Карр зарезал Каммерера и вместо электрического стула отсидел два года в исправительном учреждении. Выводы делай сам.

— Человек не сядет на электрический стул, если подвергался многолетнему преследованию. У Карра убийство второй степени, – отметил Ирвин. – Он защищался. И у него были высококлассные юристы.

— Это всё детали.

— Детали важны.

— Детали замыливают глаз. Они как раз и помогают перейти от «немыслимо» до «нормы».

Ирвин неодобрительно покачал головой. Я уже думал, что разговор пришёл к логичному завершению, можно уходить, а в моём случае – бежать со всех ног в ближайшие кусты. Тяжёлый комок то застревал в горле, то отпускал, и я не знал, чего ждать от собственного организма.

— Мы фальшивое поколение, и вся наша реальность сильно переоценена, – раскинув руки, заявил Мефис.

— Спокойная и размеренная жизнь переоценена, – сказал Ирвин.

— Сон переоценён, – мрачно добавил я. – Еда, к слову, тоже.

Противный комок вновь подкатил к самому горлу. Я ощущал тяжесть на языке.

— Тогда что не переоценено? – тихо спросил я.

— Уродство, – с готовностью ответил Мефис. – Я бы сказал, что оно недооценено. Все эти шрамы, порезы, рубцы и кровоподтёки, синяки и шишки. Уродство безгранично, в то время как красота ограничена.

— Я бы с радостью наделил уродством пару тупоголовых хоккеистов, – задумчиво бросил Ирвин, заглядывая в окна паба.

— Что тебя останавливает? – улыбнулся Мефис.

— Меня останавливают запреты, – проворчал Ирвин.

Он выбросил окурок и раздавил его отполированным носком ботинка.

— Меня привлекают запреты, – признался Мефис. – А тебя, Марло?