Книга Где мы, там ад, страница 108 – Фрэнсис Кель

Я устало опустился на стул. Все эти манипуляции измотали меня.

— Вы у нас персона популярная, – не отвлекаясь, проговорил врач. – Мы получили десятки запросов от журналистов на интервью с вами…

— Я не хочу, – резко оборвал я.

— Замечательно, – кивнул он, нисколько не смутившись. – Рад, что вы сделали правильный выбор.

Я сдержался, чтобы не скорчить презрительную гримасу. Не поднимая головы, доктор Хинтон объяснил:

— У нас здесь три режима пребывания: строгий надзор, ограниченный и общий режим.

— Дайте угадаю. Я под строгим надзором?

— Совершенно верно. За вами установлен постоянный контроль. Выходить одному из палаты и тем более покидать этаж отделения без санитаров запрещено. Хорошо себя ведите – и получите уровень выше. Вас смогут перевести в комнату получше. Повезёт, если даже с маленьким окном. – Тут доктор Хинтон поднял на меня взгляд: цепкий, я бы даже сказал, острый. И морщины, обрамлявшие тёмно-карие глаза, не делали его мягче. Он смотрел на меня как на лягушку, которую собрался препарировать. – Вижу, вы то и дело поглядываете на мои книжные полки. В общем режиме есть доступ к библиотеке.

Я скривился.

— Куда попаду, если буду плохо себя вести?

— В изолятор, – сурово ответил доктор Хинтон. – Скверное это место, не советую.

Крег открыл скрипучую дверцу шкафа, достал ярко-красный бейджик с округлыми углами и молча повесил мне на грудь. Я задумчиво дотронулся до ленты. Интересно, кто-нибудь из пациентов уже пытался на ней повеситься? На бейджике красовались моя фотография, имя и огромными жирными буквами было выведено: «СТРОГИЙ НАДЗОР».

— Надпись большими буквами, потому что ваши сотрудники цвета не различают? – спросил я.

— Хорошего вам дня, Марло, – проигнорировав мой вопрос, попрощался доктор Хинтон.

Когда я уже стоял в дверях, меня окликнули. Бастер грубо схватил моё плечо, принуждая развернуться.

— Забыл сказать, что в два часа у вас психиатр, профессор Монье, – предупредил доктор Хинтон. – Будьте паинькой.

Я изобразил смиренное выражение лица.

— Конечно, доктор. Я буду невинен как ягнёнок.

После скудного завтрака – чёрствый тост с каплей джема и стакан разбавленного апельсинового сока – всех пациентов привели в дневную комнату и выстроили в ряд к окну приёма лекарств. Заправлял всем Вагнер в окружении двух квохчущих медсестёр. За порядком следили санитары и охрана. Крег не спускал с меня глаз. Я нехотя встал в очередь за лысым здоровяком, о чём тут же пожалел.

— Сегодня у меня белые таблетки, – повернувшись, радостно поделился он со мной. Здоровяк лихорадочно смотрел куда угодно, но не на меня. На его груди висел жёлтый бейджик с крупной надписью: «ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕЖИМ». Он мог выходить из палаты без санитара и гулять по блоку, но ему строго-настрого запрещалось заходить в чужие палаты.

— А обычно какие? – уточнил я.

— Белые, – торжественно объявил он.

Я скептически кивнул. И на что, как говорится, надеялся, ввязываясь в этот диалог?

— Эрик, – гаркнул, судя по голосу, старик позади меня, – они всегда белые, лысая ты голова.

— Но именно сегодня они белые! – возмутился Эрик.

— Придурок, – бросил старик. Он говорил с незнакомым мне акцентом, жёстко и раскатисто. Может, он жил какое-то время в Шотландии?

Я обернулся. Неужели здесь есть кто-то более-менее адекватный?