Книга Люди и звери, страница 81 – Александр Трусов

— Что случилось? Кто это был?

— Понятия не имею. Но они знают обо мне все. Даже то, что я давно пытаюсь вычеркнуть из своей памяти. Ты говорила, что у тебя еще остался коньяк?

— А с кем мне его пить, кроме тебя? Пить в одиночку, как ты, я еще не научилась. Что они хотели?

— Сейчас увидишь.

Я принес из прихожей куртку и извлек из внутреннего кармана кожаный футляр. Когда электрический свет попал на блеснувшие стразы и рассыпался красными отблесками по комнате, я вдруг увидел, как заворожено смотрит Татьяна на изогнутое лезвие.

— Что это?

— Этим ножом три дня назад пытались меня убить. Этим ножом, насколько я понимаю, были истерзаны десятки животных, трупы которых мы нашли в сентябре. И, – наконец-то я решился произнести вслух то, о чем боялся признаться даже себе самому, – возможно именно из-за этого ножа погиб Миша Смолин.

— Мне все равно, кто и почему где-то там погиб. Мне важно, чтобы ты жил.

Я удивленно взглянул на нее, пораженный ее признанием, но она не отрывала взгляда от ритуального ножа.

— Оставь его у меня, – попросила она. – Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Нет. Я должен его отдать.

— Но почему?

— Я не хочу об этом говорить. Извини, мне пора идти.

Несмотря на то, что Татьяна, испугавшись то ли за меня, то ли своего одиночества, пыталась меня остановить, я отчужденно попрощался с ней и вышел под проливной дождь. Над вечерним городом свирепствовал ветер, демоническим свистом пронизывая узкие кварталы и ударами мокрых струй пытаясь выдавить оконные стекла, за которыми дрожали спрятавшиеся в тепло и мнимый уют люди. Нева пенилась черными валами, с тяжелым плеском обрушивавшихся на гранитные плиты.

Я был в условленном месте минут за пятнадцать до назначенного срока, поэтому успел промокнуть до нитки. Спрятаться от дождя на пустой набережной мне было негде. Изредка проезжали машины, но ни в 20 часов, ни через десять минут, ни через полчаса ни одна из них возле меня не остановилась. За кинжалом никто не приехал. В конце концов, я понял, что не нужен даже моим врагам, поймал такси и поехал домой.

Лифт не работал, и я, разбитый и промокший, стиснув зубы, потащился на восьмой этаж, на каждой ступеньке морщась от боли в вывихнутой ноге. А на восьмом этаже меня ждал неприятный сюрприз. Обитая дерматином дверь моей квартиры приоткрывала узкую щель непроглядной тьмы. Соседей можно было не беспокоить, так как ключ мне уже не требовался, но что-то, возможно отсутствие оружия, мешало мне переступить порог в одиночку. Разозлившись на собственный страх, я толкнул дверь и вошел в квартиру.

— Клопотов! Ты здесь?

Ответом мне было безмолвие, нарушаемое шумом стекавшей по канализационным трубам воды. Ни в одной из комнат не горел свет. На ощупь я включил бра и, не разуваясь, прошел на кухню. За моими туфлями по исколотому кошачьими лапами линолеуму потянулась цепочка слякотных пятен. Никаких других следов, кроме моих собственных, на полу не было. Я позвал Мурча, но тоже безрезультатно. Я даже думать не хотел о том, что Клопотов, который сегодня вечером обещал привезти кота домой, забыл закрыть после себя дверь, и Мурч смог выбраться на лестничную площадку.

Я обошел всю квартиру, но никаких следов присутствия посторонних не обнаружил. Вещи и бытовая техника были на своих местах, шкафы закрыты, в ящике серванта, где у меня хранились документы и кое-какие сбережения, которые язык не поворачивался назвать деньгами, царил полный порядок. Я вернулся в прихожую и в долю секунды прирос к полу. Кот был мертв. Пока я исследовал квартиру, распахнутая настежь дверь вернулась на место, и теперь я смог увидеть его, распятого на внутренней стороне двери. Нет, это был не Мурч. Черный кот был пригвожден обломком узкого клинка, пронзившего ему горло, и на черном дерматине матово поблескивали черно-багровые потеки. Кем бы ни был придумавший эту картину художник, он явно не любил использовать в своих произведениях светлые краски.