Книга Люди и звери, страница 163 – Александр Трусов

Почему-то электричества в подвале не было. Я безрезультатно щелкнул несколько раз выключателем и вернулся, чтобы найти фонарик. Сосновская лежала в той же позе, но только уже с закрытыми глазами. Я перешагнул через нее и прошел к кладовке. На нижней полке в ящике с инструментами лежал старый, но исправный советский фонарь-цилиндр из серебристого металла. Заряда в батарейках было вполне достаточно для яркого света.

Цокольный этаж представлял собой разделенное простенками на несколько частей просторное помещение, дальние уголки которого терялись в кромешной темноте. Как я ни старался, от того места, где я стоял, разглядеть, что находилось всего лишь в нескольких метрах от меня, было невозможно. Луч фонарика шарил по стенам и потолку, выхватывая из тьмы садовые инструменты, стеллажи с консервацией, груды деревянных и картонных ящиков. Я оглянулся на приоткрытую дверь, с которой я предварительно снял защелку (было бы смешно, если бы меня здесь заперли) и сделал несколько шагов в глубину подвала.

Это был большой и темный подвал, заваленный всякой рухлядью. Я постоянно светил себе под ноги, чтобы обо что-нибудь не споткнуться. Где-то далеко капала вода, а из темноты доносился шорох и дробный перестук маленьких лапок.

Широкий верстак находился сбоку от прохода, сразу за выложенной из кирпича стеной. Возможно, я бы и прошел мимо, если бы в пятне свете не мелькнуло что-то белое, лежавшее на верстаке. Я повернул фонарик и застыл на месте от охватившего меня ужаса, – луч, превратившись из широкого пятна в маленький круг, высветил неестественно белые, неподвижные, голые ступни. Судя по их размеру, они вряд ли могли принадлежать взрослому человеку. Маленькие пальчики торчали вверх, тесно прижавшись друг к другу.

Сделав над собой усилие, я подошел ближе. На верстаке лежал мертвый ребенок. Это была девочка лет шести или семи. Совершенно обнаженная. Только лицо было накрыто грязным полотенцем, на котором я разглядел несколько крупных пятен ржавого оттенка.

Скорее по профессиональной привычке, чем по необходимости, я стал осматривать тело. Скрещенные руки ребенка были вытянуты над головой и привязаны к верстаку бельевой веревкой. Такой же веревкой, каждая по отдельности, были привязаны и широко раздвинутые тоненькие ноги. Повреждений на теле, на первый взгляд, не было, только между ног, в районе промежности, чернели давно загустевшие, размазанные по коже кровавые полосы. Осветив фонариком грудь, я заметил резаную рану, тянувшуюся от подмышки к левому соску. Рану с рваными краями, как будто удар нанесли кривым или полукруглым ножом. Но крови под раной не было. Ни на верстаке, ни на полу. Вероятно, из девочки выточили кровь в другом месте, и только потом перенесли сюда.

Я долго не решался убрать полотенце. Не потому, что боялся увидеть обезображенное лицо. Наоборот, я боялся, что с лицом будет все в порядке, и я смогу его узнать. В висках у меня стучала кровь, капли пота катились по щекам и шее, падая за отворот давно уже не стиранной, пропахшей грязным телом рубашки. В подвале повисла гнетущая тишина, и даже крысиной возни уже не было слышно. Фонарик в моей руке мелко дрожал. В его метавшемся по полу луче вдруг сверкнули красные искры. Я медленно протянул руку и осторожно снял полотенце.