Книга Книга Фейшеса, страница 89 – Жауме Кабре

По-видимому, эта идея заинтересовала адвоката, который не только продолжал записывать, но и пытался шепнуть что-то Жуною. Однако, видя его отрешенность, умолк – от этого монаха, сдавшегося раньше времени, толку не будет.

— «Когда отцу Ратти пришлось нас покинуть, у меня не было сомнений, что никто другой не будет в силах заменить природный дар святого человека, такого, как Ахилл Ратти. Так и случилось. К нам прислали отца Рамо, ученейшего, строгого иезуита, который за три года в Ла-Рапите так и не сумел проникнуться духом нашего монашеского Ордена… Господь свидетель, что я не преследую цели кому бы то ни было этими словами навредить. Во-первых, это конфиденциальный отчет, составленный по указанию вышестоящих, а во-вторых, называя вещи своими именами, я служу правде, то есть святому Ордену, а значит, Господу и Богу нашему. Если я сужу строго – как был в суждениях строг святой апостол Павел, – мною движет не горечь, а любовь к истине… Отец Рамо был умен, учен, но считал нужным всем это внушать. В течение многих лет он обращался ко мне по-английски, словно желая блеснуть своими познаниями, и мне ничего не оставалось, как смиренно ответствовать на латыни. Ему следовало знать: в Ла-Рапите монахиня отрекается от родного языка ради языка Церкви в качестве первого обета бедности». – Тут фра Жуной, чудом услышав, буркнул: не стоит преувеличивать, сестры говорят, как могут. Испуганный защитник зашикал, чтобы заставить подсудимого замолчать, пока не подойдет его очередь высказаться. Рубинатс, снисходительно кивнув, продолжил: – «Нам и без того дорогого стоит поддерживать сей священный обычай, так как не все монахини – следует признаться, что и мне приходилось сталкиваться с подобными случаями, – до конца понимают, зачем они должны столько времени и усилий посвящать латыни, которую обязаны учить с самого первого дня и в течение многих лет. Итак, отец Рамо говорил на моем языке, и я случайно узнала, что во время исповеди он точно так же поступал и с другими сестрами, если прилично владел их родным языком. У меня не оставалось иного выхода, как сделать ему замечание; мою правоту духовник признал, но лучше бы он с самого начала поступал как подобает… С Рамо было трудно. Мы спорили десятки раз: он навязывал нам чуждые Ордену взгляды. Он знал и чтил Устав, но в душе, не ведая того, хотел, чтобы все шли его иезуитским путем. Рамо был черств и редко утешал сестер в минуты смятения, какие иногда случаются у всех, а у монахинь и того чаще. Я виню его за сомнения, в которые он поверг послушницу, каковая могла стать истинной сестрой Ла-Рапиты. Бог звал ее, но Рамо, восхваляя деятельную жизнь, сбил ее с пути. Сколько мне в то время пришлось перестрадать! Дело закончилось плачевно – послушница покинула Ла-Рапиту в смятении, а все потому, что отец Рамо решил настоять на своем… Когда его срок истек, моя неопытность помешала вовремя сообщить капитулу, каким должен быть исповедник, чтобы служить безупречно. И это еще не все: несмотря на то что я не имею над этим никакой власти, мне кажется, что было бы полезнее, если бы к нам присылали духовников из более родственных нам монашеских орденов. Почему бы, например, не определить к нам исповедника из траппистов?^[59] Неужели наш Орден и братья трапписты не способны найти общий язык?.. И вот к нам прислали фра Жуноя, и это положило начало большей части наших злоключений».