Книга Книга Фейшеса, страница 85 – Жауме Кабре

В Ла-Рапите фра Жуной быстро понял, что монахини молятся почти без перерыва. Ради аскезы они пели лишь вечерню. Послушав их однажды, он стал уходить в этот час подальше – их скверное пение терзало его чуткий слух.

* * *

Этот святой обычай его изводил. Как же они, такие предусмотрительные во всем, не видят, что выслушивать тридцать пять одинаковых исповедей подряд любого сведет с ума, толкая в пропасть рутины и бездумного повторения? Жуной дважды пытался поговорить на эту тему с аббатисой. В первый раз она отказалась что-либо обсуждать. Во второй была непреклонна: в Ла-Рапите ни один вековой обычай не меняется. И он продолжал исповедовать общину по пятницам.

Была пятница, вечер, до вечерни оставались минуты. Фра Жуной, отпустив последней монахине ее тяжкие грехи, сидел в исповедальне, не думая о надвигавшейся угрозе – фальшивой псалмодии. В тот раз три монахини каялись, что грезят о мире, брошенном, быть может, десятилетия назад. Все три признались: образ последнего дня в миру и вступления в Ла-Рапиту – печального и радостного, желанного и страшного – преследовал их неотступно. Жуноя же поразили суровые скалы, резкая, пронзительная красота заката, когда он спешился у запертых врат обители, затерянной в глуши, с Адовыми Вратами на горизонте. Он позвонил в колокольчик, когда сверчки затянули свою партию. Его приняли с евангельской заботой, но холодно – в прежнем монастыре братья были куда словоохотливее. Сестра привратница, потупив взгляд, пробормотала что-то невнятное, звякнула другим колокольчиком, и тут же явилась аббатиса – в белой рясе, как привратница, с тонкими длинными руками, худым лицом и крестом на груди. Наверное, сан позволял ей смотреть в глаза – а глаза были черные, маленькие, блестящие. Жуной поразился простоте ее облика, лишенного величия настоятельниц. Друзья предупреждали, что Ла-Рапита – средоточие аскезы, но он начал подозревать, что в Фейшесе не ведают истинной строгости.

Аббатиса провела его в просторную залу с голыми стенами, где ветхий стол и четыре шатких стула казались роскошью. Показав свое назначение, Жуной узнал, что здесь в ходу латынь. Позже выяснилось: аббатиса – англичанка, и, поскольку жажда служения собрала сестер из разных краев, они говорили по-латыни во избежание недоразумений. Еще позже он понял, что не все ее знали, большинство были местными, но в этих стенах, где слов было мало, язык почти не требовался. Тогда же Жуной, легко читавший Цицерона и Августина, запинался, пытаясь объяснить аббатисе – которая представилась ему как «мать Доротея, ваша сестра во Христе», – что измотан, разбит и мечтает о постели.

«А почему не дочь во Христе?» – думал он годы спустя, тоскуя в исповедальне по пятницам. Это знамение он тогда не разгадал.

Доротея кратко ввела его в курс дела: он прибыл в час Великого Безмолвия, когда сестры готовятся ко сну. Знакомство с общиной – завтра, после мессы, по окончании Безмолвия. Иных вариантов Доротея не допускала.

Жуной был рад любому исходу, лишь бы поскорее: я измучен, матушка, fessus, понимаете, fatigatus, lassus^[57], три дня в пути, а я не наездник. Аббатиса велела принести чашку macerationis herbae – что на поверку оказалось травяным чаем, – чтобы он пришел в себя, пояснив, что такая роскошь – для больных или подобных случаев.