Книга Книга Фейшеса, страница 84 – Жауме Кабре

По воле судьбы обитель Ла-Рапита, затерянная в засушливых землях, вдали от людского дыхания, среди утесов и пропастей у Адовых Врат, находилась в каноническом ведении Фейшесской епархии, до которой было два дня скачки через чужие земли. Такая обитель приносила епархии почет и не сулила хлопот. Ее нищенский устав не требовал затрат. Никаких забот. Пока не грянула беда, словно лопнул гнойник, грозя запятнать всю епархию, от епископа до поваренка. Жители Фейшеса, к своему стыду, узнали правду, несмотря на отчаянные усилия монсеньора.

* * *

Фра Жуной – мужчина крепкий, но не тучный, с широким носом, полными губами и бородавкой у носа. Огрубевшие от труда руки – словно мотыги, расколотые в приступе гнева. Ряса неопределенного цвета, чуть коротковатая, и огромные сандалии – его неизменный наряд. Требник истрепан, а молитвы он знает наизусть. Жуной дышит жадно, будто торопится жить, и даже четыре года в пустынной обители не сломили его. Черные волосы, короткая борода и беспокойный взгляд больших темных глаз выдают человека, живущего чувствами.

Но главная епитимья фра Жуноя, как он считает, не одиночество, а тишина. Он жадно вслушивается в тоскливый стрекот цикад и благодарит небеса за восточный ветер, что шевелит чахлые листья четырех деревьев в огороде, рождая сухую, короткую мелодию, которая его утешает. А когда гремит гром и сверкает молния, Жуной выходит в огород и бредет по тропе за монастырем, подставляя лицо теплому дождю, чтобы душа его впитала эти святые звуки.

Ибо Ла-Рапита бедна до смерти. И в ней нет музыки. С тех пор как Жуной покинул монастырь, подчинившись воле настоятеля, он не слышал ни единой стройной ноты. Втайне он мечтал хотя бы о старой фисгармонии с изъеденным молью фетром и скрипящими педалями, чтобы вырваться из кошмарного безмолвия. Но напрасно. В порыве добросовестности – или по глупости – он оставил новому органисту самые дорогие сердцу партитуры. Теперь в Ла-Рапите, когда давила тишина, он закрывал глаза и до изнеможения прокручивал в уме Баха, Кабанильеса, Кабесона, Жанекена^[56]: слабое утешение для несчастного монаха, чей слух оскопили, обрекая жить в мертвом краю под резким, без полутонов, солнцем – как ненавидел Жуной эту слепоту к оттенкам у аббатисы! – в вечной дневной духоте или ночной стуже, где единственным спасением были поскрипывающие звезды да тростниковая свирель, сделанная Паскуалем. Но си-бемоль звучал фальшиво, и играть он мог, лишь отойдя от монастыря дальше, чем на четверть часа.

Фра Жуной не знал иной жизни, кроме монашеской, но не разучился размышлять – этому его учили время и музыка. Еще ребенком, певчим в хоре, он был отдан в монастырь: родители верили, что его дар найдет там применение. Отрочество прошло за латынью, сольфеджио и азами теологии. Мудрый капельмейстер посоветовал отправить смышленого монашка в монастырь Святого Андеола в Фейшесе, где старец фра Ансельм Бургэра давал знаменитые уроки игры на органе. Бургэра сразу приметил Жуноя и сделал любимым учеником. Смерть наставника разбила сердце юноши, но привязала его к общине Святого Андеола, где он стал органистом капеллы. То было самое счастливое время его жизни, омраченное лишь событиями, с которыми он мирился: постриг, малые чины, смерть далеких родителей, рукоположение. Но затем отец Модест, настоятель Святого Андеола, решил, что один из его монахов слишком счастлив.