Книга Книга Фейшеса, страница 7 – Жауме Кабре

Сеньор Жулиа Ригау снова направился в противоположный конец зала, едва не задев сидящего неподалеку родственничка. Они даже не взглянули друг на друга. Энрик встал и пошел за дочерью в комнату, где покоился усопший. Турмеда с ног валился от усталости, а главное, не знал, куда себя деть. До него доносился гул женских голосов: читали розарий^[4]. С порога он бросил взгляд на большой зал: кроме прислуги, там оставались только мужчины, собравшиеся в небольшие группы и тихо беседовавшие о вещах, далеких от смерти, будто дом Ригау был продолжением Клуба воротил^[5]. В одной из групп заправлял Серрадель, в другой Коста: оба, как всегда, задавали тон разговору. Энрик пожал плечами. Хозяева городской промышленности ему не нравились. По его мнению, они были невежественны и держали в руках бразды правления лениво и убого. Сеньор Турмеда полагал, что власть немыслима без чувства прекрасного и должна сочетать изящество, твердость, уверенность, достоинство и дальновидность – то, что придает ей подлинное величие. Не многие это понимали. Неотесанный дядюшка и большинство его коллег правили так, словно справляли нужду. Со вздохом Энрик отвернулся и направился в комнату:

— Доченька, нам пора.

Вновь входя в гостиную, Энрик едва не столкнулся с Гавальдой. Оба сухо кивнули, и Гавальде даже не пришло в голову выразить соболезнования. Турмеда крепко взял дочь за руку и остановился у группы, где, как он заметил, обсуждали этого болвана по прозвищу Нищета и его демагогические речи.

— Дядюшка, я увожу Аделу.

— Да-да. Иди, милая. – Ригау ущипнул девочку за щеку, и та отстранилась. – Иди попрощайся с тетушкой. Кстати, чуть не забыл, Энрик, – продолжал он, не меняя тона. – Через час мы встречаемся здесь. Я уже всех предупредил.

— К чему такая срочность? Разве нельзя отложить заседание на завтра?

— Нет, дело не терпит отлагательств.

— Мне хотелось побыть с дочерью.

— Делай как знаешь. Если решишь не приходить, не жалуйся потом.

— Понятно; обязательно приду.

Сеньор Турмеда сгорал от любопытства. Он и так никогда не пропускал заседаний совета директоров, а тем более сейчас, когда было ясно: дядюшка и Гавальда что-то затевают.

Дочь вышла из комнаты, где читали розарий, унося на одной щеке поцелуй тетушки, на другой поцелуй сеньоры Мадроны; в ушах у нее все еще раздавались жалостливые вздохи всех остальных женщин. Ригау проводил их до дверей. Именно сейчас уходить Энрику и не хотелось. Ему казалось, что без него Жулиа будет только удобнее плести интриги.

— До свидания, дядюшка, – сказал он на прощание.

Голос его звучал с вымученной естественностью. Начинало темнеть. Солер со скучающей миной зажигал фонари двуколки.

— Домой, Солер, – бросил сеньор Турмеда, когда они усаживались в коляску.

Дорогой, до смешного короткой, он размышлял, что, в сущности, не стоило заставлять Солера весь день томиться в ожидании. И признался себе, что принял такое решение лишь потому, что был заранее уверен: у дома Ригау выстроится целая вереница экипажей и присутствие его двуколки среди них может сыграть ему на руку.

Все ухищрения пропали втуне. Энрик был удручен. Он мечтал, что богатство тестя достанется его дочери, но по завещанию все переходило к Жулиа, а тот, ко всему прочему, обладал отвратительно крепким здоровьем и из кожи вон лез, чтобы не дать Турмеде ни крупицы семейного состояния.