Книга Книга Фейшеса, страница 5 – Жауме Кабре

* * *

В пятнадцать минут шестого алый язычок лизнул море на востоке. Густая, зловонная сеть, опутавшая добрую половину расположенного в сорока километрах от Монжуика города Фейшеса, вот-вот должна была окончательно затянуться. Бесчисленные нити убийств, шантажа и обмана, составлявшие эту гнусную паутину, готовы были сойтись в одной дыре, куда легко просунуть руку, на уровне сердца человека. Тот умирал: он наконец все понял, увидел, как снует туда-сюда челнок и тянет нить, и попытался разобраться в том, что происходит, кто здесь верховодит, кто наживается на бесцельных смертях. В кровавой дыре рождалось глубочайшее безмолвие смерти: единственное, чего жаждали те, по чьей вине завязалось злополучное дело мануфактуры Ригау. Безмолвие, а с ним и покой.

Колокола Фейшесского собора били «динь» и устало откликались «дон»: так всегда провожают покойных в последний путь. Тусклый, металлический звон отражался от густых, набухших туч, что плыли над городом, ударялся о стены домов и проскальзывал в щель неплотно закрытой балконной двери особняка Ригау. Балкон вел в переполненную гостиную: люди тихо переговаривались, вполуха слушая друг друга и краем глаза следя за соседней комнатой, где теплился тусклый свет.

Адела не обращала внимания на глухой звон колоколов. Она глядела на застывшее в мрачном оцепенении безжизненное тело деда и думала. В большой гостиной не умолкали разговоры: важные господа в цилиндрах, с густыми бородами и суровыми голосами, съехались сюда, чтобы отдать дань уважения покойному Франсеску Ригау, удостоенному золотой медали города, именитому патрицию и основателю небольшой текстильной империи.

Время от времени кто-нибудь заходил в комнатку и через несколько минут незаметно ретировался. До слуха девочки донесся монотонный гул за стеной: где-то в доме читали молитвы по усопшему. Ей лучше было и дальше сидеть в одиночестве – и чтобы попрощаться с дедом, и потому, что глаза были полны слез, а других носовых платков не осталось.

Сеньор Жулиа́ Ригау казался частью гостиной: его нарочитая отстраненность гармонично сливалась с чопорной сдержанностью именитых особ на портретах у камина. В вычурных настенных консолях с рогами изобилия и в мутных, тусклых зеркалах отражались его седоватая шевелюра и вздувшаяся вена на шее: вена эта вздувалась всякий раз, когда старик бывал изрядно озабочен. Ему пришлось прервать полезный разговор с сеньором Серраделем – недобрым человеком и опасным конкурентом с обширными связями, – как только в дверях показался сеньор Гавальда. Ригау поспешил его перехватить: со смертью старшего брата назревало принятие важнейшего решения. Предстояло довести дело до конца. Прихрамывая и переваливаясь с ноги на ногу, он устремился на другой конец зала и чуть не наткнулся на кресло: оно обычно стояло вовсе не там, но в погребальной суматохе оказалось возле полки со статуэтками из коллекции сестры.

С печальной миной выслушав соболезнования Гавальды, Ригау приготовился никуда его от себя не отпускать весь вечер. Постоял с ним перед телом покойного – полминуты, не больше. Потом увел в уголок гостиной и предложил выпить рюмочку ратафии, от коей сеньор Гавальда с мученическим видом отказался, приложив ладонь к животу.

— Нам с вами ясно, друг мой Гавальда, что жизнь идет вперед, как ни горька утрата… – ораторствовал Ригау.