Книга Книга Фейшеса, страница 58 – Жауме Кабре

— Ты идиот, Жулиа.

— Шлюха.

Мерсе Ригау побледнела, ее брови взлетели. Она проглотила всю ненависть вместе со слюной, потому что пока не хотела взрываться. Она злилась на себя оттого, что обида против ее воли вылилась в слезы. И, всхлипнув, сказала:

— Я собираюсь прийти на следующее собрание акционеров.

— Я не собираюсь его созывать. Шлюха.

В устланной коврами прихожей звук сухой пощечины не разнесся эхом. Они вели разговор стоя, вполголоса, из соображений приличия, и оба старались не переходить на повышенные тона. Мерсе резко повернулась и направилась на кухню отдавать распоряжения. Жулиа, держась за щеку, медленно приходил в себя, вешая шляпу на место. В уме он пережевывал слово: шлюха, шлюха, шлюха. Хромая, он побрел в столовую: со всех сторон в него впивались копья. К тому же после утреннего собрания – где ему не удалось показать себя с лучшей стороны – он решил отправиться в Клуб, чтобы поговорить с коллегами, и кого же там встретил? Энрика, этого мерзавца, словно тот его поджидал. Напряжение последних дней спало, и настроение у завсегдатаев Клуба заметно улучшилось. Слышался смех, а Жулиа думал, что у него дела идут так скверно, что смеяться ему не пристало. Когда он в последний раз смеялся? Века назад. Его смех оборвался еще на Филиппинах.

Ему очень хотелось разузнать, что думает Коста, выяснить, можно ли рассчитывать на поддержку других фабрикантов, если это проклятое сукно кто-нибудь снова попытается уничтожить. Однако Коста, довольный тем, что конкурент, как он и рассчитывал, пытается заручиться его дружбой, ловко ускользнул и не сказал ни да ни нет, а расхлебывай кашу сам, зачем тебе было туда соваться. Но сказано это было вежливо, красивыми словами. А в четырех шагах Энрик корчил из себя смельчака, кичась своим невольным геройством, как будто пуля, пролетевшая поблизости от головы, была знаком отличия. Он раз за разом пересказывал, как было дело, и, слушая его, люди замечали, что, если так пойдет, все закончится скверно. Жулиа также заметил, что племянник долго беседовал с другим молодым человеком, кажется тоже адвокатом. А нога, всю ночь не дававшая ему покоя, похоже, снова собиралась заныть.

Он уходил из Клуба с туманом в голове, а тут еще эта ведьма Мерсе, которая нарочно его подначивает. Бывают дни, когда хочется одного: чтобы все о тебе забыли!

— Да, Меркадер, – сказали ему. – Он мертв. Едва сойдя с корабля, попал в дурацкую засаду. Мы узнали сегодня.

А он, невидимой цепью прикованный к этим полузнакомым людям, оплакивал нелепо оборванную жизнь, оплакивал брата, которого больше никогда не увидит, вспоминая грустные глаза, что не засмеялись, когда он сказал: «бывай, Рамон, это подлянка из подлянок»; глаза, в которых никогда уже не будет печали, с тех пор как их опустошила смерть.

— Дайте мне повидать мать.

— Нельзя, Меркадер. Ты вне закона.

— Подумаешь, вне закона. Дорогу домой я знаю, и в бороде меня никто…

— Выкинь это из головы.

Его оставили одного, наедине с разъедавшей душу горечью: Рамон, и мать одна, без сыновей, ведь он сам будто умер. Он подумал о побеге, но не видел, как, а главное, куда бежать. Можно уйти далеко, с нетронутой пачкой денег, что понемногу росла. И может, хоть ненадолго по дороге навестить Тину из «Маньяны», чтобы не дать светлому образу Марионы завладеть мыслями. Меркадер, окруженный смертью и слезами со всех сторон. Но, возможно, он еще недостаточно отчаялся, чтобы бежать. И Меркадер плакал, один, без стыда, потому что душа не могла вместить столько горя, и бил кулаками по стене, пока рука не заныла, и метался по комнате туда-сюда, как зверь в клетке, потому что он и был в клетке и его выпускали пастись, лишь накинув на шею поводок страха, когда нужно было рисковать жизнью.