Книга Книга Фейшеса, страница 34 – Жауме Кабре

Нужно было разложить все по полочкам: документы Акционерного общества Ригау, полномочия Жулиа Ригау как представителя компании на Филиппинах, права собственности на почти семьсот гектаров плантаций, эксплуатируемых от имени общества, полустертые подписи деда Франсины, Жауме Ригау, начавшего филиппинскую авантюру, трудовые контракты трех управляющих плантацией, бухгалтерские книги и главное сокровище красной папки: конфиденциальные документы и переписка между Жулиа Ригау-и-Массаной^[26], отставным майором, и капитаном Фульхенсио Арандой, главой гарнизона в Бангеде. Немногочисленные письма, которыми Жулиа Ригау обменивался с Джоном Г. Портером, представителем текстильного треста из Балтимора. Энрику Турмеде предстояла кропотливая работа по сопоставлению информации из писем с официальными книгами компании, призванная определить, сколько тонн хлопка было украдено и отправлено не в Европу, а в Соединенные Штаты; невозможно было установить ни точную сумму прибыли, которую Жулиа получил в результате махинаций, ни куда потом девались вырученные деньги. Однако документации, лежавшей перед ним на столе, с лихвой хватало, чтобы отравить дядюшке жизнь. Все эти бумаги были настоящим завещанием, которое оставил ему тесть. Тот, не будучи глупцом, заподозрил, что с поставкой сырья происходило нечто странное, – предмет его особой гордости составляло то, что на прядильные станки своей мануфактуры он отправлял хлопок с собственных плантаций, чем в Каталонии могли похвастать лишь немногие из конкурентов, – и поручил разобраться во всем доверенному адвокату, который после множества перипетий, не интересовавших Энрика, докопался до правды. Получив доказательства братниного мошенничества, тесть решил замять дело, вызвать его обратно, ясно дать понять, что все знает, и держать рядом, не спуская с него глаз. Для Жулиа, по мнению Турмеды, такой исход был унизительнее, чем если бы брат просто-напросто разобрался с ним в судебном порядке, однако истинный Ригау был не способен запятнать славное имя семьи. Прогремела революция на Филиппинах, и плантации, в последнее время едва сводившие концы с концами, конфисковали янки; смехотворная компенсация ушла на покупку оборудования для мануфактуры Ригау, но теперь хлопок приходилось покупать у американцев, возможно у самого Джона Г. Портера, по цене, от которой сжималось сердце, в долларах. Будучи разумным человеком, Франсеск Ригау упрятал компрометирующие документы подальше. Он их не сжег; он ни капли не доверял брату и держал их, чтобы, если тот выйдет из-под контроля, заставить его замолчать. Со своим особым взглядом на вещи он доверил Энрику красную папку с документами и тайной, чтобы тот, как адвокат компании, использовал их по его указанию. Но умер, не дождавшись от брата достаточного повода все обнародовать. Теперь, понимая, что идет вразрез желаниям покойного тестя, Энрик готовился использовать этот поток информации как смертоносное оружие против врага. Допущенные дядюшкой ошибки в управлении семейным предприятием казались ему достаточным основанием для решающего шага.

Тем же утром Энрик поручил своему другу Луису Алмеле выяснить любой ценой, есть ли среди руководителей службы снабжения военного округа капитан, майор или, кто знает, полковник по имени Фульхенсио Аранда. Этой информации ему было достаточно, чтобы закрутить тиски и раздавить любезнейшего дядюшку Жулиа, который в этот момент ложился спать, погасив керосиновую лампу, растворив длинные тени в ночной тьме одним дуновением, успокоенный решением не сдаваться, поставить все на кон, бросить вызов половине фабрики, предотвратить намечавшиеся забастовки, рассеять недоверие и тревогу, витавшие над советом мануфактуры Ригау, заставить Энрика опустить взгляд, заткнуть сестру, стереть улыбку с лица Косты. Он ни за что не мог отступить в такой момент. Нет. Его тылы были надежно прикрыты. Да. Да простит меня Бог, но со смертью Франсеска я могу быть совершенно спокоен. И он засыпал сном уставших праведников, пока над Барселоной собиралась буря беспорядков, последовавших за отправкой войск в воскресенье и продолжавшихся всю неделю с митингами, стратегическими маневрами радикалов и социалистов, спорами истинных синдикалистов с неистинными, срочными телеграммами далеким товарищам, с разговорами о постоянных манифестациях, ночных собраниях, предупреждениями властей, с атаками жандармов, обсуждениями забастовки, созданием общего забастовочного комитета, призрачными шансами, что эта гипотетическая забастовка станет всеобщей и революционной, с яростью и страхом в кишках.