Книга Книга Фейшеса, страница 134 – Жауме Кабре

— «Четверг, десятое. Должна признаться, что меня изрядно расстроило сегодняшнее происшествие. Я не ожидала подобной реакции от… в конечном счете от одной из сестер. Она совершенно спокойно сообщила мне, что думает, что я ошиблась в своем суждении касательно фра Жуноя. И ко всему прочему заявила, что отец Жуной был прав, когда советовал нам прекратить „излишнее“ самобичевание. От неожиданности я остолбенела. Мало-помалу мне удалось вернуть ее к действительности: набравшись терпения, я несколько раз перечислила ей основные положения нашего Ордена, прекрасно известные нам обеим. Я привела доказательства… И, кажется, убедила ее, хотя была настолько потрясена, что провела весь день в раздумьях о том, не совершила ли ошибку. Я долго об этом размышляла, и теперь, в ночной тиши, Господь даровал мне душевный покой, который служит непреложным знаком того, что все в порядке. Моей путеводной звездой ежеминутно были дух и буква нашего священного Устава, я неуклонно следовала ему и никак не могла обмануться, нет, это было бы равносильно утверждению, что не прав сам святой Бенедикт. Как непосильна тяжесть столь великой ответственности! И все же у меня нет мысли сложить со своих плеч сей тяжкий груз: Господь требует, чтобы я направила все силы на защиту обители. Как ясно мне теперь, этот злосчастный фра Жуной явился не кем иным, как посланником дьявола, который искушал нас и манил к уютной и беззаботной жизни! Наш Орден совсем недавно вызволил монахов из недр темной и печальной эпохи, когда можно было жить в обители, не испытывая никаких лишений. Труд матери Мартины и других неизвестных мне святых на этой ниве принес достаточно плодов, чтобы мы чувствовали себя обязанными защищать их до последнего вздоха, до тех пор, пока полностью не иссякнут наши силы… Я молю Господа просветить меня и, чтобы не оставить Ему другого выхода (да простится мне гордыня, если она в чем-то движет мною!), с сегодняшнего дня не буду принимать пищу в течение недели, которую проведу в размышлениях обо всех этих вопросах… В первую очередь о сестре Кларе: судьба этой девушки тревожит меня более всего. Когда она через сестер из другого ордена попросила принять ее в нашу обитель, у нас с ней состоялась очень долгая беседа. Естественно, что в таком монастыре, как наш, следует стремиться всячески себя обезопасить перед тем, как дать кому бы то ни было утвердительный ответ. В ней чувствовалась какая-то спешка, как будто она торопилась оставить мир. Подобное обстоятельство всегда чревато опасностями. Когда кто-либо спешит уйти из мира, это означает, что этот человек не нашел в нем своего места: как же мы можем быть уверены, что тот же самый кандидат будет прекрасно себя чувствовать в маленьком сообществе в стенах монастыря? Нужно уметь выбирать, и я сразу увидела, что в ней живет искреннее желание посвятить себя служению и ее радостная готовность покинуть мир – скорее Божий дар, чем обманчивое видение. Мне удалось переговорить с монахинями, которые доставили ее к нам, и наши впечатления во многом совпадали. К тому времени, когда сестра Клара стала постуланткой, сестра Розалия, упокой Господь ее душу, прожила у нас уже несколько месяцев.

Следует заметить, что двух постуланток одновременно в обители не бывало уже давно. Обеим предстоял один и тот же путь: две родственные души встретились здесь, сами о том не подозревая; прошло два года, и в один и тот же день обе вступили в новициат… Будучи постуланткой, сестра Клара казалась мне вполне готовой к монастырской жизни, однако со дня ее вступления в новициат меня стали посещать сомнения. Сестра Клара много лет провела в обществе монахинь, но они принадлежали к конгрегациям, которые (да простит меня Господь) ставят светское образование выше, чем воспитание добродетели. По-моему, у сестры Клары был некоторый опыт мирской жизни. Послушницей стала душа, жаждущая любви и самопожертвования… Как я уже упоминала, со дня ее вступления в новициат все изменилось. Да, мне казалось, что сестра Клара, новиция, боится, что закрыла за собой дверь, открыть которую не сможет больше никогда. Покуда дверь эта была еще открыта, она не помнила о ее существовании. Теперь дверь захлопнулась, и девушка затосковала. Положение усугублялось. Она несколько раз признавалась матери наставнице, что чувствует, будто никто ее не любит. Разумеется, в Ла-Рапите в подобных случаях ответ всегда один: ищи любви Господней, единственной в мире любви, великой и бесконечной. Теперь я понимаю, что ей не хватало тепла более ощутимого, более человеческого. Как так случилось, что она не сумела проникнуться духом монашеского служения? Как двух лет оказалось недостаточно, чтобы понять, куда ведет эта дорога? Хуже всего было не то, что в ней бушевали чувства, идущие вразрез с Уставом, что она чувствовала себя слишком слабой или впала в уныние. Хуже всего то, что у нее недостало сил, чтобы открыться мне или наставнице. Скорее всего, она призналась исповеднику, но тот в обители не обмолвился об этом ни словом. Сестра Клара никогда не упоминала при мне о том, что чувствует странное (другими словами, греховное) влечение к сестре Розалии. Если бы меня вовремя уведомили, я непременно положила бы этому конец, даже если для этого мне пришлось бы перевести одну из них в другой монастырь, оформив соответствующие разрешения. Однако все вышло наоборот: она покаялась в грехе отцу Жуною, а тот промолчал, ссылаясь на тайну исповеди. В этом я не могу его упрекнуть; однако же считаю непростительным, что он не посоветовал или даже беспрекословно не приказал ей рассказать обо всем мне. Исповедник Жуной не наделен душевной тонкостью и не способен почуять опасность. Напротив, он укорял меня в так называемой „излишней строгости“, которую углядел в требованиях, благоразумно предъявляемых мною к этим слабым духом созданиям… Из вышесказанного следует, что я пребывала в неведении не только из-за молчания сестры Клары, отчасти тоже жертвы обмана, но и по причине вероломства отца Жуноя, которому нет прощения… Я говорю, что отцу Жуною нет прощения, ибо он не только действовал беспечно, недостойно сана, но и посмел самолично заняться решением вопроса, вдвойне обманув мое доверие. У меня нет непреложных доказательств тому, что я сейчас скажу, кроме полной уверенности. В глубине души у меня не осталось ни малейших сомнений.