Книга Книга Фейшеса, страница 121 – Жауме Кабре

Губы не должны быть ни крепко сжаты, ни широко раскрыты. Руки никогда не должны выглядеть стиснутыми, ибо величайшая добродетель монахини – в сдержанности и достижении душевного мира во славу Господа (из Части шестой).

Привратница отвечает за исправность механизма, открывающего внешние ворота, и в случае поломки обязана позвать сестру, ответственную за ремонт, если это не входит в ее собственные обязанности (из Части третьей).

Каждую ночь перед сном монахини Ла-Рапиты обязаны нанести себе не менее десяти ударов плетью по спине в память о бичевании Господа нашего Иисуса Христа, пострадавшего за грехи наши (из Части девятой).

— «Главный виновник всей катастрофы, как я уже говорила, – исповедник Жуной», – продолжил после перерыва патер Рубинатс.

Адвокат Ровира сморщил нос и крикнул: «Протестую! Это предвзятость!» Но фра Жуной жестом велел ему замолчать: ему хотелось дослушать про «главного виновника». Патер Каньямерес заметил, что пора бы уже дочитать документ до конца, и Рубинатс продолжал читать, а Жуной сник, задетый за живое, гадая, чем заслужил такую ненависть этой женщины. Его душили слезы: он чувствовал себя одиноким, абсолютно одиноким, в отчаянном положении. Казалось, все – монахини, родня новиции, все эти ненасытные вороны в зале, смакующие его позор, – хотят его уничтожить. Даже собственная конгрегация не удосужилась его защитить. Учитывая обвинения, посланник нунция объявил трибунал ордена некомпетентным, и ни один брат не вступился. Жуноя бросили на произвол судьбы, считая виновным во всех бедах Церкви. Все вместе столкнули его в глубокий колодец. А мать Доротея твердила: главный виновник, ответственный.

— «При нашей первой встрече внешность его меня удивила. Признаюсь, я по природе своей недоверчива, но это качество помогает мне действовать в защиту обители. Ни нрав, ни внешний вид фра Жуноя не говорят о благочестии, которого – в соответствии с отзывом господина епископа – я ожидала. Он производит впечатление человека, умеющего жить в свое удовольствие, с удручающе низким уровнем культуры. Да простит меня Бог, я не хочу очернять отца Жуноя без причины. Я вынуждена исполнить эту обязанность, и, видит Бог, в моих словах нет злобы».

Жуной подумал: опять ты за свое, чем я тебе насолил?

— «Исповедник Жуной не создан для монастырской жизни. Это было ясно с первого дня: он был ошеломлен нищетой Ла-Рапиты. Чего он ждал? Монастыря для аристократов, с неограниченными возможностями и драгоценными реликвиями? Ла-Рапита – камень на камне, солнце, ветер и труд: вот все наше богатство. Жуной этого не понял. Уже за первыми беседами с ним я поняла, откуда придут беды. Он постоянно возражал против того, что считал бесплодными крайностями нашего покаяния. Мне ничего не оставалось, кроме как приводить ему выдержки из Устава и „Обычаев“, не находя в его глазах должного понимания. Кроме того, я уверена, что он оказал пагубное влияние на сестру, занимавшую ответственный пост, и какое-то время она высказывала суждения, подозрительным образом совпадавшие с его мнением: послабления, послабления, послабления. Боже, почему дьявол неустанно сеет зло?.. Меня глубоко возмущала томительная медлительность наших бесед: его латынь слаба, почти ничтожна. По традиции Ордена разговоры аббатисы с духовником проходят в комнате бесед – просторном помещении без затвора, рядом с кельей духовника. Это мудро: если бы мы всегда говорили через решетку исповедальни, как в тех случаях, когда со священником беседуют другие сестры или я сама на исповеди, возникла бы доля зависимости и подчинения со стороны аббатисы, которое в корне противоречило бы святым интересам Ордена. Настоятельница и духовник – не кающийся и судья, а равные и родственные души, предметом разговора которых является духовный путь обители. При этом аббатисе, несущей за него ответственность, должна быть предоставлена возможность отстаивать свое мнение, чего не сделаешь в исповедальне… Я написала „родственные души“. В случае с отцом Жуноем родства душ не было, и я со своей стороны приношу искреннее покаяние в том, чему сама была виной. Мы расходились во мнениях с первого дня. Этому обстоятельству я даже рада, ибо благодаря ему сразу была начеку. Как только мне стало ясно, что этот монах не принимает и не хочет принять суровости нашего Устава, я стала защищать общину. В беседах с дочерями я настаивала на необходимости усугубить личное самопожертвование. Жуной, видимо, узнал об этом из исповедей и резко меня упрекнул. Повторяю: он так и не проникся духом Ордена, несмотря на то что столько времени прожил в Ла-Рапите. Подозреваю, что он не вел праведной жизни, а просто смирился с одиночеством, как будто его отправили сюда против воли. Это делало его особенно опасным духовником. Едва я осознала, в чем состоит проблема, я написала в Главный капитул и ординарию. Несколько недель ответа не было, особенно долго пришлось ждать отклика из капитула, который был мне важнее. Признаться, общие слова, которые я получила от них, меня разочаровали. Издалека не понять всей серьезности происшедшего. Тогда мне стало ясно, что никто, кроме меня, не сможет остановить провокации этого приспособленца, который под видом дающего советы духовника подстрекал моих дочерей отказаться от покаяния. Я вызывала его к себе раз десять или двенадцать, требуя прекратить дьявольские речи.