Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
— Что делали? – всхлипнула Розалия. – Ничего, отец мой: плакали в обнимку. Было холодно, вместе теплее, понимаете? Нам стало лучше, утешнее. Не так одиноко. Я не думала, что это… — Вы зашли слишком далеко, дочь моя. Устав и «Обычаи» ясно говорят: только в крайней нужде две монахини… — Это и была крайняя нужда, отец мой! — Но после этого случая были и другие, верно? Сбитая с толку Розалия призналась, будто это само собой разумеется: да, четыре-пять ночей, сестра Клара была нездорова. Мы молчали, отец мой, не нарушали тишины. Жуной бестактно хмыкнул: дочь моя, говорить можно телом, руками, понятно? Розалия не понимала, и ему пришлось клещами вытягивать из наивной девушки: да, отец мой, от холода руки обветрились, мы грели их друг другу. Жуной не знал, уточнять ли: так мы чувствовали, что не одиноки, отец мой, разве не ясно? Он слишком хорошо понимал: неужели вы не видите, дочь моя, что это граничит с грехом? Розалия заплакала, всхлипывая: если бы я была мужчиной, но мы ведь женщины! Жуной нетерпеливо вздохнул: не важно, дочь моя, две женщины могут согрешить, плотское желание не разбирает, кто есть кто, – он не сказал «противоестественное», чтобы ее не пугать. Но Розалия уже была в ужасе, слыша, что в их близости таилось, пусть скрытое, влечение. Она твердила: мы не осознавали, наверное… Розалия задыхалась от слез, ужаса греха, шестой заповеди, она бы никогда, откуда ей было знать; теперь я поняла, отец мой, теперь, когда вы объяснили. Отпущение далось с трудом. Жуной обливался потом в прохладной часовне, боясь, что исповедь второй новиции будет еще сложнее. Эта уже оставила горький привкус. * * * Сестра Эудоксия, вернувшись в келью, вспомнила, что не задула большую свечу, при свете которой вся община молилась во время полуночного бдения. Вздохнула с досадой – лень возвращаться. Но свечу надо погасить. В обители она знала каждый камень, а потому решила не зажигать лучину и тихо вышла во тьму. Глаза, привыкшие к сумраку, заметили две тени в конце коридора. «Не все разошлись», – рассеянно подумала она. И уже направилась было к часовне, как вдруг обернулась, повинуясь странному предчувствию, и, вопреки Уставу и «Обычаям», попыталась разглядеть, что происходит. И испугалась, сама не зная почему, увидев, как тени входят в дальнюю келью Клары. «Что случилось? Кто-то болен?» Коридор опустел, но она разглядела черные пояса новиций. «Что они там делают?» Забыв о свече, Эудоксия беспокойно зашагала по клуатру. Пойду взгляну? Нет, не мое дело. Кого звать? Аббатису? Нет. Наставницу? Что они там делают? Может, кто-то болен? Почему не позвали меня? Аббатису? Холод через полминуты заставил решиться: она тихо постучала в келью наставницы: мать Ирене, это Эудоксия, прошептала она еле слышно. И рассказала ей обо всем, а Ирене, наспех надевая вуаль, еще не понимала, что стряслось. В таком странном деле нужна была осторожность. Через десять минут Эудоксия сидела в келье на лежанке, не в силах уснуть и не понимая происходящего. А когда Клара и Розалия услышали, как открылась дверь, в келью ворвался яростный свет и перед ними предстали, искаженные дрожащим пламенем, гневные, разочарованные, изумленные лица матери Ирене и преподобной аббатисы Доротеи. Утром первые монахини, вошедшие в часовню, с удивлением заметили, что от большой свечи, освещавшей их полуночные бдения, остался один фитиль, но пламя до сих пор не погасло. Казалось, она горела всю ночь. |