Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
* * * Неожиданное признание матери Ирене застало фра Жуноя врасплох в час, когда он обычно бродил по огороду, размышляя о хоралах Джеминиани[76] или Баха и притворяясь, будто поправляет непослушный побег, – огород его мало волновал. Он не привык, чтобы с ним советовались. Его роль в обители была технической, как у кухарки или, скорее, как у Паскуаля: ему полагалось совершать таинства. Преподобная аббатиса никогда не думала обсуждать с ним дела монастыря. А тут на него как снег на голову свалился рассказ матери Ирене о том, что верхушку общины раздирают пугающие разногласия. — Кажется, я вас понимаю, – осторожно сказал он. За решеткой молчали, и он продолжил: – Я, грешный, смотрю со стороны. Конечно, у меня есть мнение, но… Но его никогда не спрашивали. Мать Ирене была в странном положении. Действительно ли ей нужно мнение духовника? Она уважала его, но не считала харизматиком, способным утешить, как отец Рамо, или судить справедливо, как отец Ратти. Жуной был одиночкой, как она. Может, поэтому она к нему пришла? Или просто выговориться? — Отец мой… я не ищу совета. – У нее чуть не вырвалось, что к нему не ходят советоваться, но она вовремя сдержалась. — Я и не стремлюсь его давать. Вы здесь живете много лет и знаете все лучше меня. – Фра Жуной понял, что настало время перевести разговор на другую тему, и воспользовался случаем. – Есть одна вещь, мать Ирене, которую я хотел бы обсудить, раз мне представилась такая возможность. И спросил, что она думает о необъяснимых явлениях, которые многие сестры приписывают дьяволу, какая ошибка, Боже! Она не знала, что ответить: ведь, отец мой, сама я никогда ничего подобного не видела. В целом я стараюсь не придавать им значения, а послушницам велела о них забыть, потому что в глубине души уверена, что диковины эти никогда не повторятся или что являются они только тем сестрам, которые хотят их видеть. Жуной оживился: словно коллективное заблуждение, да? Она кивнула: вроде того, отец мой. Жуной обрадовался, что не один так думает. Он сообщил, что аббатиса считает, будто речь идет о присутствии дьявола, и похоже, она в этом уверена, мать Ирене, и я боюсь, как бы это не послужило ей предлогом наложить на общину еще более суровую аскезу. Монахиня молчала, и фра Жуной воспользовался этим, чтобы поведать о глубоком несогласии с аббатисой, с ее узким толкованием Устава и «Обычаев». Он осмелился назвать жестокостью ту непреклонность, с которой она заставляет всех нести на плечах груз покаяния, по неведомым причинам возложенный ею на себя. И признался, что никогда не видел в ней искры тепла хоть к кому-нибудь. Не человек, а острая льдина. Или опасная бритва. И фра Жуной почувствовал, что у него как камень с души свалился. По огорошенному молчанию за решеткой фра Жуной заключил, что самым злополучным образом попал впросак. Он был уверен, что мать Ирене давно уже ушла, но тут вздрогнул от хриплого шепота: — Все это вы должны сказать ей, а не мне, отец мой. Аминь. Монахиня ушла, рыдая. Ошеломленный Жуной замер в исповедальне. Колокол сестры Эудоксии звал к торжественной вечерне. Снаружи алое солнце лениво клонилось к закату. * * * Навещать сестру Маргариду из Фредеса под предлогом исповеди было как бальзам на душу. Входя в ее келью, фра Жуной жадно искал белесые глаза, не утратившие, как ни странно, выразительности, и произносил благочестивое приветствие, на которое она неизменно отвечала неразличимым бормотанием. С самого первого дня оба всегда следовали одному и тому же ритуалу, и фра Жуной никогда не пытался действовать иначе. Маргарида сидела на стуле с тонкой подушкой – послабление строгих обычаев. Там она проводила дни и ночи, решив, что, раз не спит, не стоит утруждать сестер, чтобы те перекладывали ее в постель. В глубине души она боялась, что, если ляжет в кровать, встать больше не сумеет и, возможно, умрет. Смерть ее не пугала, Парки она не страшилась, потому что десятки раз смотрела ей в лицо и порой тосковала по сестрам, ушедшим десять, тридцать, семьдесят лет назад, мечтая встретиться вновь. Но и торопиться не хотела: даже в келье, в строгом молчании обители, сестра Маргарида жила чутко. Ее немые глаза замечали смену погоды, неурядицы общины, гложущую нищету, появление новых лиц. Она ощущала утренний туман, вдыхала жар солнца, слышала мерцание звезд, потому что у непеременчивой природы Ла-Рапиты уже не оставалось от нее тайн. Лишь дождь, редкий гость, сбивал с толку: шум ливня по камням клуатра и протекающие крыши монастыря были ошеломляющей новизной. |