Ну, с Богом! Храни тебя Господь, и да не иссякнет твое усердие. Что там епископ Маурисий, хорошо тебе у него? Поговаривают, он… Впрочем, лучше поведаю эту историю, когда ты будешь уже не на должности епархиального секретаря. Забудь все глупости, которые я тебе наговорил, – важны не мои мнения, а только то, что имеет историческую ценность.
Рад, что представился случай снова поболтать с тобой.
Отец Рикард Роуреда
Post scriptum.
Перед тем как отправить письмо, я перечитал его и почувствовал, что в нем чего-то не хватает. Сперва мне было непонятно, чего именно. Потом я принялся размышлять о других предметах, и тут мне пришло в голову то, чем спешу с тобой поделиться: я ни словом не обмолвился о материальной стороне жизни в обители и думаю, что – для того чтобы понять этих женщин – необходимо вкратце о ней рассказать.
Мне кажется, все в обители зиждется на глубоком пренебрежении богатством, и по этой причине они самым печальным образом отождествили бедность с дурновкусием. Вид у монастыря Ла-Рапита ужасающий. Весь ансамбль состоит из нескольких бездушных и беспорядочно расположенных построек, огороженных нелепой стеной – нелепость ее состоит в том, что никто их там и не беспокоит, понимаешь? В такой глуши они живут. Наличествуют рудименты романского и готического стилей; и все же то, что сегодня может лицезреть посетитель, как бы чудовищно оно ни выглядело, являет собой плоды систематического, грубого и беспощадного разрушения сводов, аркбутанов, витражей, и позднейшие пристройки. Вот любопытный нюанс: известно, что, когда здание еще принадлежало цистерцианским монахам, в нем создал часть своих произведений великий Раймунд Луллий. И что же? Не думай, что память о нем бережно хранится; та келья, где молился и писал мыслитель, сегодня служит – только не упади – монастырской кладовой. Мне было известно, что блаженный Луллий оставил монастырю подписанный им манускрипт, который хранится в обители, в библиотеке. Так вот, во время своего пребывания я попросил позволения взглянуть на него, и мать библиотекарша стала было отнекиваться, однако, вняв моим настояниям, в конце концов принесла мне ворох изъеденных крысами замшелых листов без всякого переплета: к сожалению, это единственное, что осталось от сочинения, даже название которого мне определить не удалось. Сколько же богатства из нашего всеобщего достояния пропало даром по вине невежд! (Прости, что я отзываюсь о них с неуважением, но знал бы ты, что это за люди.) На сегодняшний день, Кико, мне кажется, что в обители не осталось почти ничего ценного – только готическое распятие. Я думаю, что это единственное во всем монастыре изваяние, потому что к искусству они тоже непримиримы: нет там у них ни живописи, ни каких бы то ни было образов. Скульптура эта стоит в церкви перед алтарем, и похоже, никто даже и не подозревает о ее ценности: она выполнена из дерева с полихромным покрытием и элементами резьбы и источена жуками-древоточцами. Я попытался намекнуть настоятельнице, что желательно ее отреставрировать, но та метнула на меня уничтожающий взгляд, после которого дальнейшие слова были излишни. Такие женщины неисправимы.
Друг мой, я только что сказал тебе, что ничего ценного, кроме распятия, в обители не осталось; это не так. Клуатр им разрушить не удалось, и он почти полностью сохранился. Дворик этот чудесный: полуциркульные арки, довольно широкие колонны из цельного мрамора и изумительные капители. Им-то они и вправду знают цену и показывают их тем, кто получает доступ во внутреннюю часть монастыря, в первую очередь. И всё же эти женщины настолько твердолобы, что запрещают ими любоваться: то есть как следует разглядеть эту прелесть никому из монахинь не разрешают. Сам увидишь, когда поедешь к ним: вокруг клуатра сосредоточена вся жизнь обители: на него выходят окна библиотеки, всех келий, зала заседаний совета самоуправления, кухни, трапезной и часовни. Общий вид у него неважный, потому что ведущие во дворик ворота выглядят жутко. И неприятнее всего то, что самая прекрасная из капителей украшает не галереи клуатра, а вход в зал заседаний капитула. Похоже, сотню лет тому назад какой-то работяга из строительной артели решил найти сей глыбе достойное назначение и вмонтировать ее в арку дверного проема, где она теперь и красуется на недостойной и нелепой высоте человеческого пупка. Так вот, на злополучном этом камне с открытой взгляду стороны изображен великолепный тетраморф – на мой взгляд, жемчужина монастыря. В центре его сплетенные, неразделимые тела льва и быка с достоинством и без видимых усилий попирают злобных и мерзких тварей, а те как будто ускользают туда, где капитель заметно сужается: в глубины, которые (из соображений здравого смысла) должны были бы уводить их в столб колонны, а не в соседний камень, встроенный в стену. Оба эти существа, друг мой, окружены нимбом, украшенным тончайшим узором, в углубления которого по нерадению монахинь набилась темная грязь (а пол из грубых плиток они перемывают по сто раз!). Продолжим, Кико: эта капитель так и стоит у меня перед глазами. Два других существа, человек с левой стороны и орел с правой, осторожно держатся за нимб. И кажется, полураскрытые крылья, готовые к полету, дают всей капители легкость, и она так бы и воспарила в небо, если бы нерадивый каменщик не замуровал ее в стену. Одним словом, работа чрезвычайно тонкая, невозможно и помыслить, как в камне изобразить такое чудо изящества.
Вот и всё, Кико. Церковь – ее называют часовней – совершенно безликая, нет в ней ни живописи, ни скульптур, ни даже скамеек. (И ужаснись, о брат мой, вся она оштукатурена!) Я думаю, что построили ее в конце романского периода: возможно, это самая древняя часть обители. Эти монахини, Кико, бесспорно, святее святых, но все, что касается художественного вкуса, скрыто от них за семью печатями.
Прошу прощения за искренность и прямоту моих суждений; я знаю, что ты человек благоразумный и что никто, кроме тебя, не прочтет этих строк. И все же я не мог с тобой не поделиться.
С дружеским объятием, твой брат во Христе,
Р. Р.
