Книга Нерушимые обеты, страница 98 – Мария Акулова

Ему тоже нах всё это не нужно. Он хочет нюхать, трахать, бухать и поигрывать, не знать отказов и не нуждаться в поиске компромиссов.

— А я еще думаю… Откуда я эту тварину знаю… А он же ко мне в клубе подходил. Угрожал, прикинь? – с губ Полины слетает улыбка. И краска тоже уходит с лица. Зато сердце заводится.

Боже, Гаврила… Что ты делаешь, родной?

— Сказал, трону тебя – пожалею… – издеваясь над абсолютно серьезными словами Гаврилы (а Полина знает – он не шутил), Никита ведет притворно нежно по обратной стороне ладони, которой Полина прикрывает щеку. – То есть мне трогать нельзя… Жену… А к нему по первому зову бежишь? Ему приспичило – ты всегда готова?

Мужские пальцы снова сжимаются на Полином горле и давят. В ней первыми просыпаются обычный человеческие реакции – желание обеспечить проход воздуха и страх, что сейчас случится ужасное.

И сколько бы Полина к этому ни готовилась, никогда не готова. Хватает ртом воздух и давит на мужские плечи, отталкивая.

— Отвечай, блять! – он же требует, сжимая сильнее. – С ним спишь? Мне твой отец на уши приседает. Требует, чтобы я тебя нашел, а ты пока на нем, блять, скачешь?

— Ненавижу тебя, ублюдок… Всех вас ненавижу…

Полина шипит, борясь с натиском мужа.

Умудряется снять с шеи руку и кусает.

Больно, без шуток.

Так, чтобы Никита отпрянул с матом, а она успела ускользнуть.

Делает несколько шагов в сторону и осматривает кухню. Ищет, что бы взять в руку, чтобы заехать по башке мучителя. Отключить.

Тянется к винному шкафу, открывает и достает бутылку.

Только она разбивается не о голову, а об пол. Потому что Никита наваливается сзади, перехватывает ее руки и резко разворачивает под звук женского визга.

— Ты у меня, блять, научишься мужа уважать… Ты у меня, блять… – Пыхтит, вдавливает ее животом в стол, наклоняет и начинает задирать платье.

Полину снова накрывает неизбежностью. И снова нет сил подавить свое же сопротивление происходящему.

Кто-то рассказывает, что в подобных случаях нужно расслабиться и получить удовольствие. Но это – уровень унижения, который даже не самая смелая Полина для себя не допускает. Именно так рабство рождается в голове.

Чувствует нежелательные прикосновения к бедрам, ягодицам, брыкается… Никита вдавливает ее своим телом в стол, просто падая сверху, цедит:

— Не дергайся, сука…

Но вместо того, чтобы не дергаться, Полина начинает извиваться сильнее. Пытается дотянуться до вазы, но Никита не дает – перехватывает руку и больно заламывает за спиной, делая её сопротивление практически бессмысленным.

От острой боли, унижения, ненависти и злости на Полины глаза наворачиваются слезы. И это само по себе тоже злит. Она прекрасно понимает, что будет дальше. На сей раз – не спетляет, но ее спасает телефонный звонок.

Она чувствует жужжание в прижатом к ее бедру кармане мужских брюк.

— Очень, блять, вовремя…

Никита ругается, но решает взять.

— Не рыпайся, – предупреждает, вдавливая в столешницу всем своим весом и произнося прямо в ухо. Толкается пахом, имитируя то, что будет с ней дальше. Полина не сдерживает позорный всхлип.

Дальше – Никита выравнивается, но не отходит.

Продолжает держать руку между Полиными лопатками, давить и подкручивать, чтобы не забывала, насколько больно он может сделать.

Ему, наверное, даже нравится картина, открывающаяся сверху, а Полину колотит от отвращения.