Книга Нерушимые обеты, страница 120 – Мария Акулова

Её, ставшая совсем прямой, дорога ведет в кромешный ад, а он когда-то через много-много-много лет непременно попадет в место для хороших людей.

Он их ребенка там увидит… Наверное…

Чувства начинают захлестывать. Полина жмурится, старается вжаться сильнее и прилагает усилия, чтобы выровнять дыхание.

Когда пальцы Гаврилы ложатся на щеки и тянут лицо вверх, сдается без боя.

Запрокидывает голову. Позволяет хорошенько себя рассмотреть. Успокаивает себя тем, что в темноте не виден тон лица. Опухнет оно завтра.

Гаврила бродит жадно-жадно. Он уже совсем не сонный.

— Ты потеряла или беременной не была?

— Не была, – Полина отвечает честно, готовясь понести ответственность за свой поступок, видя его боль. Но Гаврила не дает ей отразиться на лице. Выпускает внутрь, закрывая на пару секунд глаза.

Она долго думала об этом. Долго не готова была идти на настолько подлый шаг. Ей казалось, что ложь о беременности – именно то, что окончательно разрушит между ними мосты.

Она же помнила, как Гаврила отреагировал в машине на противозачаточные. Ему слишком больно думать, что где-то там она строит реальную жизнь с другим. А что может быть более реальным, чем ребенок от другого?

Полине казалось, это станет их финальной точкой, но Гаврила даже из этого сделал запятую.

Она чувствовала себя конченой уродкой, слушая, что ребенок для него – не преграда. А потом осознавая, что он реально волнуется за её ребенка от другого. За ребенка, которого нет.

Он готов чужого спасать. Он и спасал чужого.

А она своего убила.

— Я тварь, – Полина выталкивает из себя, часто моргая. Если бы могла силой мысли высушить глаза – высушила бы, но слезные каналы предают. У тела нет сил даже с ними справиться.

Гаврила в праве сейчас на любую из реакций, но ожидание хотя бы какой-то превращается для Полины в пытку. Она его раньше не обманывала. Это казалось восьмым смертным грехом, но в итоге Поля и его совершила.

— Я просто не понимаю, зачем… Объясни мне, зачем, Поль?

К злости, осуждению, отторжению она готова, а вот отвечать – нет. Её вдохи и выходи ускоряются. Усиливается боль в грудной клетке. И уже невозможно разобрать – это физическая или распирает душу.

Если начинать с конца – до главного она так и не дойдет. Но теперь-то совершенно точно ясно – ему нужна только правда. Он рано или поздно до нее докопается.

— Это я убила нашего ребенка. Плод был здоровым. Меня обманули. Я поверила, что ты наркоман. И в то, что он родится уродом, если родится, тоже поверила. Должна была проверить. Я должна была не верить. Я должна была спасти. А я дала его убить. Я не хочу с этим жить. Не могу я… Отец ни его, ни меня, ни тебя не пожалел. Он не играет и не преувеличивает. Он нас всех ненавидит. Он бы нас всех убил. Я решила, что лучше меня… Я всё равно в крови по локоть… Он крохотный был… Он не мог себя защитить. Это я позволила…

Её сбивчивое объяснение заканчивается стыдными всхлипами. Боль выходит изо рта вместе с ними, но легче не становится.

Копившееся чувствами преображается в слова, но из-за этого собственный грех кажется ещё более тяжким.

Их ребенку могло быть сейчас семь лет. Он был бы красивым. Счастливым. Здоровым. Похожим на её Гаврюшу. Он жил бы.

Это важнейшая ценность – жизнь. Её никто не в праве отнимать. Её вернуть уже нельзя. И их ребенка ничем не вернешь. Ни молитвами. Ни добрыми поступками.