Книга Преданная, страница 60 – Мария Акулова

Безнаказанно разглядываю черты лица, пока не ловлю такой же взгляд на себе. По строчкам он ни черта не бегает. За движением курсора не следит.

Съезжает ниже моих глаз, изнутри тут же шпарит крутым кипятком.

Прижимаю оттопыренный ворот платья к ребрам. Удерживаю. Чувствую уже другой взгляд — прямой — на щеке.

Паникуя, зачем-то ляпаю:

— Пожалейте, сделайте скидку. А вдруг там тоже такой стажер, как я? И он всему научится…

Это уже никому не нужно, но я продолжаю механиески скользить по тачпаду. Дура? Дура.

А Тарнавский смотрит на мой профиль. И дыхание задерживать поздно. И в глаза смотреть страшно. Слишком… Близко.

— Кто тебе сказал, что я делаю людям скидки, Юля?

Никто. Поэтому я молчу. Прекращаю листать, но продолжаю держать кулак между полушариями налившейся томительной тяжестью груди.

Знаю, что он ждет взгляда. И я смотрю, но осторожно. Слегка повернувшись.

— Никаких скидок, Юля. Я могу потерпеть, если вижу перспективу.

Моргаю.

А во мне?

Тарнавский возвращается к экрану, своей кистью двигает мою. Дальше сам. Я поняла.

Вырастаю, делаю шаг назад и стараюсь успокоиться, смотря на дверь. А он на экран. Словно ничего не случилось.

Во мне — буря. А в нем штиль.

Веду взглядом по кабинету. Наталкиваюсь на картину.

— Ой… Я же убирала…

— Петрович вернул.

Тарнавский поясняет тихо и как бы нехотя. Я хмурюсь.

— Можешь присесть, — кивнув, обхожу стол.

Сначала хочу вернуться на диванчик, потом понимаю, что картина жутко злит.

Секунду поколебавшись, направляюсь к ней.

Тут же получаю новую порцию внимания: Вячеслав Евгеньевич провожает меня взглядом над крышкой своего ноутбука.

— Что ты делаешь, Юля? — спрашивает строго. А я не хочу словами отвечать.

Пошли вы нахуй, Петрович, со своим самоуправством.

Сейчас сниму. Спрячу в шкаф за мантиями. А в понедельник вынесу и сожгу.

Подхожу к картине. Заглядываю за нее. Помню, что она была повешена не просто на пару гвоздей, а еще и закреплена дурацкой шнуровкой. Попробуй размотай.

Но я пробую.

Приподнимаюсь на носочки, стараюсь держать равновесие, хотя это и сложно.

— Не трогай, — в ответ на просьбу закусываю нижнюю губу и продолжаю усердней.

Работу принимайте, господин судья. В экран смотрите. А я пока здесь закончу. Бесит меня эта страшила. Как и вас, впрочем.

Разматываю один шнурок. Обхожу с другой стороны. Слышу за спиной шорох. Оглядываюсь.

Судейское кресло отъезжает. Тарнавский тоже встает. Смотрит на меня. Приближается.

Мужские брови немного сведены. Я против воли проезжаюсь по открытым предплечьям и кистям. Рукава рубашки-то закатаны и он их поддергивает. А меня привлекают смуглые руки и выступающие разрядами молнии вены.

Это так красиво. Черт…

Резко отворачиваюсь и ускоряюсь. Игнорирую горячие волны, бьющиеся о живот, бедра и грудную клетку.

— Я сказал, что не надо трогать, — он не звучит ни зло, ни истерично, но на моем запястье сжимаются пальцы и я тут же торможу.

Замерев, задерживаю дыхание. Спину греет мужской торс.

Мы стоим ближе, чем когда бы то ни было.

Если он сделает один маленький шаг. Или если я…

Разворачиваюсь. Опускаю руки. Тарнавский разжимает пальцы.

Приподнимаю подбородок и утыкаюсь четко во внимательный взгляд.

Спиной — в стену. Угол картины больно врезается в лопатку.

Дальше все должно быть по сценарию: он отступает, я извиняюсь и, опустив взгляд, иду на диванчик. Но.