Книга Моя тюрчанка, страница 218 – Степан Сказин

Разложив еду по тарелкам и налив в стаканы зеленого чаю, я подходил к двери спальни и тихонько звал:

— Хорошая моя, идем кушать.

— Иду, дорогой мой, – так же тихо отвечала моя девочка и выплывала из спальни.

Молча мы садились за стол и принимались за еду.

С кровоточащим сердцем я посматривал на милую. Она стала, как будто, тоньше волоска. С осунувшегося лица стерся румянец. Она то и дело хмурила красивые брови. То губы у нее начинали дрожать. Ширин казалась мне бледной луной на ущербе, которую вот-вот поглотят тучи. Аппетита у моей милой почти не было. Она больше ковыряла вилкой в тарелке, чем ела.

— Поешь, поешь хоть немного, моя золотая, – уговаривал я.

— Не знаю… – медленно отвечала моя девочка. – Что-то я совсем не голодна…

Ее потускневшие, воспалившиеся от долгих часов, поведенных за монитором, глаза смотрели как бы сквозь меня.

Я подавлял вздох. Я считал, что не имею права ни на мучительные вздохи, ни на одну соленую слезинку, потому что не должен расстраивать мою красавицу, которой и без того тяжко. Но каким бы было для меня облегчением, если б любимая сама жарко расплакалась бы у меня на груди. Если бы излила на меня, вперемежку со слезами, поток горьких жалоб на негодяев-рекрутеров, с которыми невозможно договориться даже о собеседовании. Обнажила бы передо мной свою израненную нежную душу. Я бы прижал Ширин к себе, как слабого пушистого котенка с бисеринками-глазами, которого хочется защищать от всего мира. Гладил бы ее волнистые волосы и шептал бы ей, что все образуется, все обязательно будет хорошо.

Плакать порою полезно. Вдоволь окропив мою грудь слезами, милая почувствовала бы себя обновленной, как роза после дождя, на лепестках которой поблескивают капельки влаги. У моей девочки появились бы свежие силы, чтобы снова и снова перелопачивать интернет в поисках заветной вакансии. И я верил: если не завтра – так послезавтра моей любимой повезет. Не может быть, чтобы такой чистой, как первая снежинка, ангельски прекрасной девушке не выпал счастливый билет.

Но Ширин не плакала. Она была измождена, раздражена – но не плакала. Я только качал головой, признаваясь себе: за почти полгода, проведенные с любимой, я так и не разгадал ее характер. Я не мог предвидеть, когда моя девочка впадет в истерику, как на Лиственной улице; когда загорится гневом – что произошло в коморке Анфисы Васильевны; когда – наконец – прильнет ко мне, чтобы получить долю утешения и ласки. Воистину: моя зазноба была переменчивее луны.

Любимая даже как-то отстранилась от меня. Ну конечно!.. Живя в одной квартире, мы теперь виделись только за кухонным столом, когда принимали пищу, и в постели. Ну, еще в те недолгие полчаса после завтрака, когда я читал моей девочке восточные сказки.

Сердце Ширин точно обросло твердой корой. И я не имел сил эту кору пробить. Я помнил, как называл милую Несмеяной. А теперь моя красавица была, скорее, снежной королевой. Или зачарованной, обращенной в каменное изваяние, прекрасной шахской дочкой. Я страдал от этого отчуждения между мной и моей девочкой. Когда мы сидели за едой, старался хотя бы взглядом «транслировать», как заправский телепат: «Ширин, я тебя люблю. Я тебя очень люблю». Но телепатия не работала: моя милая почти не поднимала на меня глаз. Бывало, в конце трапезы, я просто брал руку моей девочки и держал в течение пары минут. Только так я и отваживался проявить свою супружескую нежность. Я чувствовал, как дрожит рука Ширин. А потом моя милая говорила: