Книга Псих. Первая кровь, страница 74 – Павел Барчук, Павел Ларин

«Как же меня задолбала твоя брехня, — высказался я с чувством. — Ты по-любому мутишь что-то своё, мозгоедина. Два часа назад орал как потерпевший, чтобы я держался подальше от блондиночки, а теперь — на-ка! Оказывается, нам надо подружиться».

«Не параной, — хмыкнул телепат. — Просто обстоятельства изменились. Я говорил, что с Девяткой не надо связываться, когда был шанс остаться в тени. Но ты же ухитрился засветиться перед двумя членами Авангарда. Причём перед особо опасными. Сейчас лучше сидеть у них под носом и пользоваться ситуацией в своих целях».

«Ну да. Конечно. Ладно, хрен с тобой. Я всё равно узнаю, что ты мутишь. Только потом не обижайся. Всё. Конец связи, как понадобишься — позову».

Мозгоед начал бесить меня сильнее, чем Зубов, потому что на полном серьёзе начал мне казаться самым подозрительным из всех. Это серьёзный звоночек.

Чтобы отвлечься, продолжил изучать жилище Воронцова. В дальнем углу гостиной стоял огромный дубовый стол. Типа рабочий. Я подошёл ближе. На столешнице лежала стопка распечаток. Графики, столбики, проценты. На верхнем листе — надпись «Динамика узнаваемости, квартал».

Рядом открытая папка с фотографиями. Много. Воронцов на крыше, Воронцов в толпе, Воронцов на каком-то концерте. На части снимков карандашом стояли галочки, на некоторых — крестики. Похоже, Апогей отбирал, на каком получился лучше. Ну он и кретин, конечно.

Дверь открылась, на пороге обозначился хозяин помещения.

— Идём. — Он махнул рукой. — Тут недалеко.

Приглашение, видимо, предназначалось мне одному. Ну уж нет. На хрен! Зубов хоть и мудак, но он свой мудак. С ним как-то спокойнее. Ясное дело, против любого из Девятки цербер не продержится и минуты, но хотя бы попытается вытащить меня из дерьма, если оно начнётся. Потому что я для Зубова — очень дорогой друг в полном смысле этого слова.

— Дядя с нами.

Моя фраза звучала не как вопрос, а как утверждение.

— Витя… — Воронцов постарался сдержать раздражение. — Твой дядя, наверное, хороший человек, но он…

Блондинчик замялся, подбирая слова.

— Он кто? Простец? — Я смотрел Апогею прямо в глаза. — Ты что-то имеешь против простецов?

Предводитель Авангарда поджал губы и несколько секунд пялился на меня с таким видом, словно пытался понять, это изначально сборка хреновая или поломка произошла позже. Видимо, в мире Воронцова я априори должен считать простецов вторым сортом, а тут такая нежная привязанность.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Пусть дядя тоже идёт с нами, если ты ему доверяешь.

— Ну что ты. — Я оглянулся на Зубова, который уже переместился в середину комнаты и наблюдал за нашими переговорами с мрачным любопытством. — Доверяю больше, чем себе самому. Видишь ли, дядя меня так любит, что готов жизнь отдать ради моего благополучия.

Мы вышли из комнаты и двинули куда-то направо.

Коридор двадцать пятого этажа выглядел так, будто по нему никто не ходит, кроме Апогея. Светлый камень, белые ковры на полу, ни одной таблички на дверях.

Как оказалось, Воронцов вёл нас в зал совещаний. И да, у Девятки есть свой грёбаный зал совещаний. Что они там обсуждают? Оттенки белых курток Апогея?

Мы вошли внутрь помещения, и я сам чуть не присвистнул, как Зубов.

Это была огромная комната, выложенная мрамором. На полу — чёрный с белыми прожилками, стены серые с золотистыми вкраплениями, потолок — полностью тёмно-синий с миллионами крошечных звёзд.