Книга Псих, страница 59 – Павел Барчук, Павел Ларин

«Иди на хрен со своими тупыми вариантами».

«К ак хочешь. Но Мозгоед мне нравится ».

Я мысленно махнул рукой. Пусть будет Мозгоедом, если ему так хочется.

Тамара Алексеевна тем временем набрала в грудь воздуха для очередной оды великому Воронцову. Договорить ей снова не дали. В этот раз — не Батон.

Дверь распахнулась без стука. На пороге появился один из воспитателей — не наш, из младшей группы, я его знал только в лицо. Дыхание частое, быстрое, будто бежал через весь корпус. Дымка вокруг него хаотично меняла цвет — серый, темно-бордовый, мутно-желтый. Похоже, бедолагу накрыла паническая атака.

— Тамара Алексеевна, срочное сообщение для воспитанников, — выпалил он. — Занятия отменяются. Всем встать, построиться, шагом марш в актовый зал. Быстро!

По рядам прокатился недоумённый гул. Училка застыла с книгой в руках.

— Простите, но у меня урок, — начала она сухо. — По какому…

— Распоряжение сверху, Тамара Алексеевна. — Воспитатель не дал ей договорить. — Всех. В зал. Сейчас же.

Я почувствовал как по позвонкам прокатилась холодная волна того самого предчувствия, которое не отпускало меня с вечера. Повернул голову, посмотрел в окно, оно как раз выходило на служебную парковку. Морось, серый двор, размытые корпуса. И у самых деревьев — снова микроавтобус. Тот самый. С заляпанным грязью номером.

«Ну вот и началось, — тихо, без тени ехидства, произнёс Мозгоед. — Помнишь, что я говорил? Ты — пустое место. Дыши ровно, смотри в пол, не отсвечивай. И, Псих… что бы там ни было — не позволяй Дару проявиться. Уверяю, тебе очень этого захочется. Так вот — забудь».

Впервые за всё время он говорил с такой интонацией, что мне захотелось слушаться его без пререканий.

Внезапное появление цербера напрягло только меня. Остальные воспитанники отреагировали совсем по-другому.

Тишина в классе висела буквально пару секунд, а потом в одно мгновение поднялся гвалт. Кто-то из пацанов с облегчением выдохнул, кто-то радостно загыгыкал, предвкушая незапланированный отдых, кто-то начал торопливо сгребать учебники в стопку.

Только я и Тамара Алексеевна не увидели в происходящем ничего радостного. Правда, по разным причинам.

Училка так и осталась стоять у доски с приоткрытым ртом и книгой про Апогея в руках. Графиня выглядела растерянной — на её памяти, кажется, ни разу не прерывали занятия столь бесцеремонным образом.

Толпа пацанов повалила в коридор. Я пристроился в самом хвосте, стараясь слиться с общей массой. Пару раз оглянулся. На парте остались лежать не только тетради, но и дневник ученого. Очень надеюсь, никто не попрется сюда и не сунется к моему месту.

В коридоре уже творился управляемый хаос. Из классов выскакивали младшие, среднячки, старшие, тут же смешиваясь между собой в однородную толпу. Воспитатели орали, подгоняя нас к лестнице. Но орали они как-то… иначе.

Я присмотрелся к ближайшему церберу — это был Жирный, дежуривший прошлой ночью. Цвет его ауры напоминал грязную лужу, в которой расплывалась тошнотворная болотно-жёлтая муть. Страх. Причём страх очень сильный. А по самому краю этой мути пробегала всё та же белёсая, ртутная нитка, которую я видел у Зубова. Жирный был в панике, но очень сильно пытался это скрывать.

Он орал на воспитанников, размахивая руками, а глаза его так и бегали. Точь-в-точь как у остальных церберов. Они все боялись. И боялись явно не нас.