Книга Псих, страница 26 – Павел Барчук, Павел Ларин

Сделал несколько шагов назад и оглянулся. Вот-вот сюда прибегут воспитатели. Штык орал так, будто его режут тупым ножом. То, что Зубов еще не стоит рядом и не лупит меня дубинкой — скорее странно, чем закономерно. Либо он куда-то отходил и теперь мчит обратно, либо пока не сообразил, откуда раздался вопль.

Краем глаза уловил движение сбоку. Обернулся.

Метрах в пятнадцати, у самого угла теплицы, стоял пацан. Худой, лет двенадцати, курносый. Из-под сползшей на затылок шапки торчали рыжие вихры. В руках — пустое жестяное ведро. Пацан пялился на меня с приоткрытым ртом, как на упыря, вылезшего из могилы. Но упыря скорее любопытного, чем опасного.

Воспитанник младшей группы. Черт его знает, как он забрёл сюда, в тот сектор, который отвели для старшаков и среднячков. Мелкие убирают площадку перед центральным входом.

Наши взгляды встретились. Пацан несколько раз моргнул и резко прикрыл рот.

Самое интересное, у него не было никакой дымки. Значит, он не боится меня. Просто не понимает, что надо бояться. Это отличная новость. Похоже, чисто внешне, мой удар по Штыку остался невидимым. Только я его почувствовал, больше никто.

— Какого хрена тут происходит⁈ — раздался за спиной знакомый бас.

Ну вот, началось.

Из-за угла выскочил Зубов. Рожа красная, ноздри раздуваются. Следом спешили двое дежурных и целая толпа воспитанников, привлечённых криком Штыка. Не сильно они спешили что-то, прошло минут пять.

— Стоять! — рявкнул старший воспитатель, приближаясь широким шагом. Хотя я точно никуда не собирался бежать. Спасибо, уже набегался ночью. Дубинка Зубова нацелилась мне ровно в грудь. — Не двигайся, Рубин. Даже не шевелись!

Потом он обошел меня и замер возле Штыка.

— Да твою ж мать…— протянул бывший вояка, — Ну почему в мою смену… — он резко обернулся ко мне, глаза цербера сузились, — Что ты с ним сделал, скотины кусок⁈

Забавно, но старший воспитатель не торопился кидаться к Штыку, чтобы привести его в чувство. Возможно, искренне надеялся что ссыкло сейчас встанет, отряхнется и пойдет снова мести двор.

— Иван Сергеевич, — голос мой, как ни странно, звучал совершенно ровно. — Я его не трогал. Клянусь. Просто подошел узнать, какую часть убирает он, а какую надо убирать мне. Штык… то есть… — На секунду замялся, вспоминая, как зовут ссыкуна. Еле вспомнил, — Дима сам упал.

— Сам упал⁈ — Зубов присел рядом со Штыком, ощупал шею, проверил пульс. — Живой…Но ты глянь, что творится! У него из ушей кровь идёт, сука! Из ушей!

За спиной цербера сгрудились пацаны. Старшаки, среднячки, мелкие. Они толкались, вытягивали шеи, старались протиснуться ближе. Ни у одного на лице не было ни капли страха или сочувствия. Только жадное, наглое возбуждение. Воспитанники шушукались, посмеивались, толкали друг друга локтями и плечами. Те, кто оказались сзади, на галёрке, попрыгивали на месте, стараясь разглядеть получше тело Штыка.

Люблю дружелюбную атмосферу Инкубатора.

Зубов схватил рацию, которая висела у него на поясе, нажал кнопку. Рявкнул так, что его и без подручных средств услышали бы на другом конце территории:

— Медблок, приём! Слышите меня⁈ Срочно врача к теплице на заднем дворе. Бегом!

Один из дежурных, совсем молодой помощник воспитателя, то ли Василий Петрович, то ли Петр Васильевич, вытащил стяжку из специальной сумочки, висевшей у него на ремне. В этих сумках церберы и их подручные носили всякие рабочие причиндалы типа блокнота, ручки, ключей от кладовых и вот такие стяжки, для особо буйных.