Книга Псих. Расплата, страница 82 – Павел Барчук, Павел Ларин

Вектор смотрел на меня долго. Осмысливал предложение.

— Ты в курсе, что я стучу Совету, — сказал он вдруг. Не спросил — сказал. — Ты залез мне в башку, не мог не увидеть.

— Видел, — не стал отпираться.

Хотя конечно ни хрена не видел, потому что не смотрел. Эта чёртова боль заполнила всё сознание Барсукова, перекрывая всё остальное.

— И всё равно предлагаешь? — искренне удивился Вектор.

— А мне-то что? — Я хмыкнул. — Стучишь и стучи. Совету, Апогею, хоть господу богу. Плевать. Ты мне интересен не потому, что честный, а потому что суёшь свой нос во всё. Твоя работа в качестве стукача Старейших тут даже плюс, а не минус. Ну и конечно, хотелось бы, чтобы о моей персоне ты не докладывал.

Вектор снова замолчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону остатков завала, где ещё копошились обычные спасатели:

— Знаешь, что самое смешное, пацан? Я двадцать пять лет в Авангарде. И ты первый, кто вообще заметил, что мне больно. Апогей знает. Панацея знает. Всем плевать. Работает прыгун — и ладно. Сдохнет — нового найдут. — Он повернулся ко мне. — А ты не то чтобы пожалел. Тебе тоже плевать, я же вижу. Но ты хотя бы честно предложил взаимообмен.

— Ну так что? — спросил я. — По рукам?

Вектор помолчал ещё секунду. Потом протянул руку. Серую, с проступившими венами, чуть подрагивающую.

— По рукам, Псих.

Я пожал её. Кожа у него была холодная. Как у покойника.

Вектор отпустил мою конечность, снова ссутулился на своём обломке. Разговор был окончен — по крайней мере, для него. Я поднялся, отряхнул зад от бетонной крошки.

И тут в башке наконец подал голос Мозгоед. Впервые за последний час.

«Ловко», — только и сказал он.

Одно слово. Ни подколки, ни лекции, ни привычного глумления на три абзаца. С тех пор как выяснилась правда о нашей связи, о том, насколько она тесная, телепат стал какой-то… замкнутый, что ли. Интересно, он реально с самого начала не знал, что я его сын? Или звездит? Сын… как же мерзко это звучит и ещё более мерзко выглядит.

Не то чтобы я был великим моралистом, но, честно говоря, хотелось бы задать пару вопросиков матери и отцу. Юридическому отцу имею в виду. Которого я всю жизнь считал единственным. Жаль, что поговорить с ними уже не получится.

«Что ловко?»— спросил на всякий случай.

Пиявка так ухитряется выдавать свои перлы, что за каждым словом может прятаться двойной или тройной смысл. Папаша у меня конченый интриган, чего уж скромничать.

Ответа не последовало. Мозгоед снова забился куда-то вглубь.

Ну и хрен с ним.

Я повернулся, чтобы двинуть обратно к скорым, — и чуть не влетел лбом в белое.

Панацея.

Стояла в паре шагов, а я, идиота кусок, даже не услышал, как она подошла. У этой блондиночки походка такая, что хоть в воровской гильдии преподавай. Только что рассекала где-то у камер, любила простецов на публику, а теперь — вот она, тут. Всё в том же белом, только по подолу пошли грязно-серые разводы от бетонной пыли. Единственное живое пятно на её идеальном облике.

Смотрела одарённая не на меня. На Вектора.

Тот поднял голову, встретился с ней взглядом — и отвернулся. Быстро. Будто провинившийся пацан. Или как человек, который с какого-то перепуга боится эту красавицу с незапятнанной репутацией.

— Иди, — сказала ему Панацея. Мягко, но так, что стало ясно — это не просьба.