Книга Псих. Расплата, страница 80 – Павел Барчук, Павел Ларин

Те пять трупов, которые больше ничего и никому не могли сказать, ни в камеру, ни без неё, оттащили в сторону ещё до того, как заработали операторы. Потом Вектор шустро перетаскал их в неизвестном направлении. Может, в морг, а может, на городскую свалку. Чёрт его знает.

Простецов же пятьсот миллионов, как сказал Апогей. Гибель пятерых ничего не изменит.

Когда завалы окончательно разобрали, начался второй акт спектакля. Апогей пошёл в народ.

Он стоял в кольце камер, микрофонов и восторженных физиономий фанатов. Отвечал на вопросы, улыбался. Кому-то жал руку, кого-то хлопал по плечу. Позади него санитары грузили в скорые последних спасённых — тех, кого белобрысый мудак припас напоследок ради красивого кадра. Народный герой во всей красе.

Толпа за оцеплением скандировала его имя и уже привычно выкрикивала слова любви.

На меня всем было плевать, и слава богу.

Я воспользовался моментом, отошёл в сторону. Подальше от галдежа. На самом деле искал Вектора. Появилась у меня одна задумка, которую намеревался воплотить сразу же.

Барсуков обнаружился за грудой битых плит. Он не участвовал в цирке. Сидел прямо на бетонном обломке, ссутулившись, опустив руки между колен. Отдыхал. Или пытался найти в себе источник второго дыхания. Всех, кого надо, он уже перетаскал — живых по больницам, мёртвых куда-то с глаз долой. Отработал своё. Теперь про него забыли, как про использованную тряпку.

Я подошёл, встал рядом. Он не поднял головы.

— Чё тебе? — глухо спросил Вектор.

— Ничего, — я пожал плечами. — Хочу просто постоять рядом.

— Ну стой.

Вблизи одарённый выглядел ещё паршивее. Серая кожа, запавшие щёки, под глазами залегли тёмные круги. Чёрное пятно на шее выползло чуть выше, за воротник уже не пряталось. Дышал он тяжело, с присвистом, будто каждый вдох давался с трудом.

Я прикрыл глаза, потянулся к тому месту, где у Вектора должна была быть дымка. Наткнулся на глухую стену — плотный вакуум, как у Апогея. Вдохнул, надавил и тут же провалился в сознание Вектора.

Лучше бы не проваливался, если честно.

Первым делом меня накрыло болью. Чужой, но настоящей, что свело зубы. Она была везде — в костях, в мышцах, под кожей. Тупая, тянущая, постоянная. Такая, к которой невозможно привыкнуть, но с которой почему-то живёшь.

Тело Вектора я ощутил как своё. И оно… разваливалось. Иначе не скажешь. Что-то в этом одарённом было безнадёжно сломано, изношено, стёрто в труху. Каждый прыжок — я это буквально почувствовал — убивал Вектора. Мне показалось, когда он перемещается с помощью своих необъяснимых скачков, где-то в пространстве остаётся часть его самого.

Самое интересное — Барсуков про это знал. Точно знал, что умирает. А он реально скоро сдохнет. Ну как скоро. Не сегодня и не завтра, но через пару лет точно. Может, быстрее.

Где-то там, в глубине сознания Вектора, тикал счётчик. Прыжок — минус силы. Ещё прыжок — минус годы.

А ещё там была обречённость. Спокойная такая, ровная. Как у человека, который уже всё для себя решил и просто досиживает отведённое. Ему нечего было терять. Совсем нечего. У Вектора не осталось ни надежды, ни будущего, ни даже страха. Всё выгорело.

Любопытно… Пожалуй, тогда можно предположить, почему он стучит Совету. Может, те обещали ему помощь, к примеру. А может, поддерживают таблеточками, как Горнило.