Книга Горькая рябина, страница 193 – Василий Оглоблин

— Рада познакомиться, – протягивая обе руки навстречу Марине, ласково проговорила она, – Лидия Кирилловна, почти коренная колымчанка. Обитаю здесь с тридцать пятого года, почти тридцать лет. Когда-то в давние годы начинала заниматься наукой, теперь – швея. О вас знаю все или почти все. Неля так много о вас рассказывала. Рада видеть вас живой и здоровой. И на воле. Хотя это пока относительная свобода. Дай Бог, чтобы с вами не случилось того, что произошло когда-то со мной.

— А что с вами было?

— В сорок восьмом году я освободилась, отсидев тринадцать лет. И форму "А" в Ягодном получила, но во время оформления документов здесь, в Магадане, была вновь арестована и отсидела еще пять лет. За что арестовали – осталось для меня тайной, да и для них – тоже. Такие уж у них порядки. Вероятно, мой строгий взгляд не понравился. Освободилась только после смерти палача всех времен и народов с параноидальной шизофренией, к нашему счастью уже поверженного во прах. Если вы, Марина Николаевна, думаете сразу получить по вашей справке об освобождении гражданский паспорт, то ошибаетесь. Вам выдадут временный волчий билет сроком на один месяц, а с этим дьявольским клеймом человеку закрыты все пути, все дороги в жизнь, он становится отверженным, изгоем. Вот почему я и осела здесь. В Москве мне делать было нечего, да меня и не пустили бы в мой родной город, где я родилась, провела детство и юность, где прожила половину своей жизни. Вот такие, милая моя, дела. Так что свобода ваша весьма относительна, приблизительна и условна, как все в нашем антинародном обществе, где правят бал ложь, насилие и имморализм. Извините, утомила вас своими разговорами.

— Ой, бабоньки, ой, родненькие вы мои, погляжу я на вас, на себя погляжу, а ведь жизнь-то наша прошла, пропорхнула мимо как залетная пташка, – говорила Нелли Васильевна, усаживая подруг за стол, уставленный закусками – дарами моря, где были и кета, и горбуша, и тихоокеанская сельдь и сайра, а посредине дымилось большое блюдо с горячими пельменями из оленины, – милости прошу, как говорят, чем богаты. Садитесь-ка за стол, завьем горе веревочкой. Марина, ты моложе всех – наполняй чарки.

— Больше горя – ближе к Богу, – садясь за стол, улыбнулась Лидия Кирилловна.

— Бог отверженных и несчастных любит, это верно, да ведь и пожить на земле было охота, жизнь-то одна, другой не будет. А я за свою жизнь не износила ни одной пары модных туфелек, ни одного модного платья. Коты, бахилы, кирзачи, пимы серые из грязи скатанные, фуфайки да бушлаты. А ножка-то у меня посмотрите какая, разве она для бахил? Ладно, давайте за свидание с подругой дорогой. До смерти рада, что и ты, Мариночка, не в зоне семь раз распроклятой, а на воле, с нами.

Вспыхнула над головами лампочка, в розовом шелковом абажуре. В комнате стало просторнее и веселее.

— Неля рассказывала, что вы в зоне, Марина Николаевна, мединститут окончили с отличием. Это правда? – вопросительно посмотрела на Марину Лидия Кирилловна. – это что-то новое, несовместимое, зона, звери охранники и институт.

— Да, почти, – рассмеялась Марина, – доктор медицины, профессор Александр Леопольдович Шаранский несколько лет упорно и настойчиво вдалбливал мне медицинские познания, а практика была большая и ежедневная. Очень сожалел, что не может дать мне диплома врача. Давайте выпьем за здоровье Александра Леопольдовича, великого подвижника и гуманиста. Прощаясь, он отдал мне рукопись "Записки лагерного врача". Потрясающей силы документ. Только не знаю, что мне с ней делать, ведь никогда не издадут.