Книга Горькая рябина, страница 189 – Василий Оглоблин

Но обкрутнуться одной ногой в Ягодном не удалось. Марина сдала свою справку об освобождении, выданную в Эльгене в зарешеченное окошечко, получив в ответ:

— Ждите.

И Марина, присев на обшарпанную скамью в тесном и полутемном коридоре, стала ждать. Через час появилась Майка.

— Ну, управилась?

— Сказали: ждите.

— Неделю, а то и месяц будешь ждать. Тут не спешат. Им не на пожар, сусликам разжиревшим.

— Поезжай, Маечка, наверное, не жди, не управлюсь я скоро.

Майка походила, походила вокруг машины, попинала ногой колеса, махнула рукой, села в машину и укатила, оставив в сердце Марины легкую грустинку, словно вихорьком от промчавшегося мимо экспресса опахнуло. Сколько в жизни Марины за двадцать каторжных лет было таких мимолетных встреч и скорых разлук, оставив в сердце на многие годы острую занозинку. Мудро сказано об этом у безымянного поэта, оставившего ей тетрадку с посвященными ей стихами: "Нам годы и годы в сердцах беречь тепло от пожатья рук, вся жизнь состоит из коротких встреч и долгих как жизнь разлук". Только его жизнь была не долгой, а очень короткой, а разлука вечной.

И Марина стала ждать. Найдя приют у милых ссыльных старичков Ивана Ильича и Екатерины Павловны, доживающих век после многолетнего заключения в этом суровом и диком краю, она ежедневно в восемь часов утра являлась как не работу в Главное управление, целыми днями толклась и томилась в тесном коридорчике и к кому бы ни обратилась – ответ был один – ждите.

На восьмой день ее вызвали к самому начальнику Севлага, всемогущему властелину Колымы и грозе огромного лагерного края полковнику Уткину, о самодурстве и коварстве которого в лагерях ходили легенды. Марина с постукиванием в висках переступила порог огромного кабинета с двойной дверью и остановилась. За большим столом под портретом Дзержинского сидел неказистый тщедушный мужичок в мундире с облепленной орденами грудью с маленьким дряблым как моченое яблоко личиком, морщинистым лбом и приплюснутым как у утки носом. За оттопыренными ушами торчали жидкие косички волос золистого цвета.

"Надо же, – невольно подумала Марина, – фамилия Уткин и похож на утку. И вот этот уродец наводит панический страх на огромный каторжный край".

Марина видела полковника впервые, хотя в Эльгенской больнице он был несколько раз, но всегда в ее отсутствие, помнит только как перед его приездом в лагере все приходило в движение, всюду наводился лоск. Один только Александр Леопольдович встречал его, как рассказывали врачи, сурово и независимо.

— Садитесь, – пригласил полковник, сверля как буравчиками Марину маленькими колючими глазками. – Калиновская Марина Николаевна? Голос у полковника был писклявый как у скопца.

— Да, – ответила Марина, – это я.

— По многочисленным ходатайствам известного вам профессора Шафранского за безупречную работу и примерное поведение вы освобождаетесь из мест заключения досрочно. Скажите, в каких отношениях вы были с профессором?

— С главным врачом Эльгенской центральной больницы профессором Шафранским у меня за все время работы были самые добрые, дружеские отношения. Я часто была его ассистентом во время сложных и трудных операций. Он всегда доверял мне, и я оправдывала его доверие.

— А личные отношения? Имеется в виду интимные?