Книга Горькая рябина, страница 190 – Василий Оглоблин

Марина усмехнулась.

— Никаких личных отношений у меня с ним не было. Только по службе. Профессор Шафранский уже далеко не в том возрасте, в каком вступают в интимные связи с подчиненными женщинами.

— Да, да, я припоминаю, он очень стар, ему, кажется, уже под восемьдесят?

— За восемьдесят.

— М-да-с-с, интимные связи исключаются. Отчего же по-вашему он так настойчиво добивался вашего досрочного освобождения? Он подал несколько прошений, где приводил довольно убедительные аргументы.

— Он уважал меня как опытного и честного работника, ну и, вероятно, жалел. У него очень доброе сердце и большая душа.

— М-да-с-с. А вы действительно очень красивы. И умны. Без интимных связей, конечно, не обходились. С более молодыми, разумеется. А это строго запрещено. За это добавляются сроки. Без суда. В административном порядке. У нас с этими нарушениями режима строго.

Марина насторожилась. Она уже почти не сомневалась в том, что разговор этот полковник затеял не зря, что ее досрочное освобождение не что иное, как дикая, коварная шутка палача. О подобных забавах колымского владыки ей рассказывали не раз. И всегда эти забавы завершались страшными трагедиями. Чтобы отвязаться от надоевшего им своими ходатайствами профессора, лучшего хирурга на Колыме, спасшему жизнь не одному тюремщику, они проявили гуманность – досрочно освободили медсестру Калиновскую. Сейчас палач позабавляется со своей жертвой как старый кот с мышкой, нажмет на кнопку, вызовет конвой и отправит меня в Змейку или Известковую, где из меня за пять лет высосут все соки и превратят в лучшем случае в дряхлую беззубую старуху, а в худшем – я погибну, не протянув и года.

И Марина стала с ужасом ждать, когда откроется дверь и конвойный крикнет грубо: "Ну ты, лярва, топай!"

Марина, подумав об этом, решила ускорить события, прервать этот циничный и наглый разговор и спросила, смело глядя в глаза полковника.

— Вы, гражданин начальник, Иудифь помните? Иудифь?

Он посмотрел на марину недоуменно.

— Какую еще Юдифь? Помилуйте, у меня сотни тысяч Иудифей, разве могу я всех помнить? Я вот и вас вижу впервые, хотя много о вас наслышан.

— Иудифь, о которой я спросила – не заключенная, не со Змейки, это – библейская Юдифь – символ божественной женской красоты, символ вечной верности своему мужу.

— Первый раз слышу. Ну и что же она, эта ваша Юдифь, какова собой?

— Иудифь ради спасения родного города Иерусалима прошла в стан вождя Ассирийского войска Олоферна, ослепила его своей неземной красотой и оставшись с ним одна в его шатре, отрубила ему его мечом голову, положила ее в мешок своей служанки и показав ее войскам, вызвала в них страх и панику, и все войско было разбито и уничтожено ее народом.

— Какие ужасы вы рассказываете. Я теперь буду бояться красивых женщин, – весело рассмеялся полковник. – Ну а в чем же заключалась ее вечная верность мужу? Неужели в том, что она была наедине в шатре с ассирийским царем?

— В Евангелии так сказано о ней: "Многие желали ее, но мужчина не познал ее во все дни ее жизни с того дня, как муж ее Манассия умер". Так вот перед вами современная Иудифь. Ни один мужчина кроме моего убитого мужа не познал меня и не познает до конца моих дней.

— Это все старо. Нам, то есть современному цивилизованному советскому человеку ближе, понятнее и привлекательнее другая заповедь – теория стакана воды Коллонтай.