Книга Горькая рябина, страница 142 – Василий Оглоблин

Радченко совсем растерялся и не знал, как направить допрос в нужное русло. Уж очень напорист и агрессивен был лейтенант и ругал себя за то, что употребил заученное выражение насчет веселой жизни, с ним не надо бы об этом. Но слово – не воробей.

— Слушай, Лунин, не будем об этом. Это было давно, и неправда…

— Ха-ха-ха, неправда. – скажи-ка лучше, дружок, за какие такие заслуги тогда, в декабре сорок первого тебя освободил из Хорольского лагеря фашистский офицер? А?

— Молчать!

— А ты не ори. Видали мы таких.

— Я вызову охрану. Я прикажу арестовать.

— Не пугай, майорик, мы пуганые. Вызывай охрану. Сади. А рот мне не заткнешь. Мне немцы, фашисты не смогли его заткнуть, и тебе не позволю. Ты понял? Не позволю. Моя совесть чиста. А вот чиста ли твоя?

— Слушай, Лунин, я при исполнении. Ругаться с тобой мне нет никакого резона тем более, что мы действительно с тобой старые знакомые, вместе страдали в Хороле. Давай по-человечески, по-солдатски поговорим и я тебя отпущу. Мне же надо оформить все протоколом. И давал не будем касаться прошлого, Хорольского лагеря и прочего. У каждого своя судьба, у тебя одна, у меня другая.

В это время в дверь постучал и заглянул солдат.

— Товариш майор, вам телеграмма.

Радченко вспыхнул, выбежал из-за стола.

— Минуточку, Лунин, посиди.

Почта вырвав из рук солдата телеграмму, он пробежал ее глазами, побледнел как стена, рухнул на стул и уронил голову в руки. Телеграмма оглушила его словно страшной силы грозовой разряд. На полоске желтой бумаги тыкались друг в друга корявые неуклюжие слова матери: "Яка ще така Лиза ниякой Лизы немае и не було е нови сусиди москали маты Ганна".

Радченко поднял, наконец, голову, тупо посмотрел на сидящего перед ним лейтенанта Лунина.

— Лунин, у меня страшное несчастье. Ты свободен. Я вызову. И скажи остальным, пусть не ждут. Я сегодня никого не принимаю.

Выйдя от майора, Лунин пропел:

— С войной покончили мы счеты, бери шинель, айда домой. Пошли, ребята, майор больше не принимает, он получил какую-то телеграмму, побелел весь как перед расстрелом. Беда у него какая-то.

— А что вы с ним кричали? Мы думали, что подеретесь?

— Ну и гусь! Комедия! Охрану вызову, прикажу арестовать. На испуг брал. Меня-то на испуг. Я пуганый. А я по его глазам и по его поведению увидел, что он струсил. Давние мы с ним дружки. В лагере мы с ним вместе сидели. В Хороле. Его в декабре сорок первого офицер фашистский освободил на моих глазах, рядом в строю на плацу стояли.

— Тут перетрусишь. Ведь стоит тебе рассказать кому надо – и погорел майор как швед под Полтавой. В плену был и в СМЕРШе. За это по головке не погладят. Струсишь, небось.

— Тише ты, полковник вон идет навстречу.

— И ты из породы трусливых? – засмеялся Лунин, а я не боюсь и полковника. Если совесть чиста, то чего и кого бояться.

И специально громко захохотал, чтобы слышал полковник.

— Ну и гусь хрустальный! Умора! Их самих надо хорошо профильтровать. А то нашего брата фильтруют, а сами…

Полковник остановился. Окинул ребят пристальным взглядом.

— Молодой человек, подойдите ко мне.

— Я? – оглядев товарищей, спросил Лунин.

— Да, да, вы.

Лунин подбежал. Вытянулся.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Как по уставу положено обращаться к старшему командиру? Забыли уже?