Книга Двор призрачных сердец, страница 348 – Элис Нокс

— Магия твоя станет его наследием и даром, а ты увянешь, как трава под палящим солнцем.

— Век твой будет недолог, ибо дитя заберёт всё, что делает тебя бессмертным и сильным.

— Так сказано, так будет свершено. Пророчество ткачих не знает лжи и не прощает грехов.

— Нить твоя оборвана. Судьба твоя соткана.

— Так говорю я, Вел'анори, чей дар ты осквернил.

— И слова мои — закон. И пророчество моё — истина.

— И не избежать тебе того, что я нарекла.

Слова зазвучали эхом — громче, сильнее, пока не заполнили весь лес, всю реку, весь мир, и фейри отшатнулся, схватился за голову, как будто слова вонзились в череп, как гвозди, прожигали сознание, вплетались в саму суть его существа, становясь частью него, неотъемлемой, неизбежной.

— Заткнись, — прошипел он, голос дрогнул. — Молчи! Возьми свои слова обратно!

Но она не молчала.

Она продолжала петь громче, яростнее, и слова впивались в него, как клыки, вплетались в его судьбу, меняли её, ломали, переписывали заново.

Он бросился к ней, схватил за горло, швырнул в воду, прижал ко дну.

— Заткнись! Замолчи! Не бывать этому! Слышишь?! НЕ БЫВАТЬ!

Она не сопротивлялась. Только смотрела на него сквозь толщу воды — спокойно, с чем-то похожим на жалость, будто видела его будущее, знала, что проклятие уже впилось в плоть, и ничто не сможет его стереть.

Пузыри воздуха поднялись к поверхности. Движения её замедлились. Остановились.

Он отпустил.

Тело всплыло, безжизненное, и течение подхватило его, понесло вниз по реке, туда, где никто не найдёт, не похоронит, не оплачет.

— Но пророчество осталось.

Фейри стоял на берегу, глядя на свои мокрые, дрожащие руки и в фиолетовых глазах плескался ужас, осознание, что он совершил, и чего это будет стоить.

* * *

— Он ушёл. Вернулся в глубины. И годы превратились в десятилетия, десятилетия — в века, а пророчество не забылось. Оно жило в нём, как заноза, которую нельзя вытащить, напоминая о себе каждый раз, когда он смотрел на женщин.

Образы сменились. Коракс был старше, стоял в окружении других, и на шее его висел амулет, который тускло светился синим. Защита. Он больше не прикасался к женщинам без него, боялся. Столетие за столетием — страх, что появится дитя, которое заберёт его силу, укоротит век, превратит бессмертного в смертного.

— Но память коротка даже у бессмертных. Страх притупляется. И однажды он забыл.

* * *

Граница между Подгорьем и миром людей. Лес. Женщина с тёмными волосами и глазами цвета молодой листвы — собирала ягоды, напевая тихую песню, и случайно перешла черту, которая разделяла миры.

Я знала её лицо.

Боже.

Мама.

Слово разорвалось внутри, выжгло всё остальное.

Она шла по тропинке, не зная, что уже пересекла границу, не видя, как деревья за спиной стали выше, как свет стал зеленоватым, магическим, не замечая, что за ней следят.

Из-за дерева выступил Коракс.

Уже не молодой. Взрослый, покрытый шрамами, которых не было в первой сцене. Столетия прошли с того дня на реке, но глаза остались теми же — фиолетовыми, хищными.

Он смотрел на неё долго, изучал, и на лице появилось выражение голода — не просто желания, а одержимости, которая горела глубже и темнее.

Она обернулась, почувствовав его взгляд, и закричала.

Корзина выпала из рук и ягоды рассыпались по земле. Она бросилась бежать, но он догнал её в три прыжка, схватил, повалил на землю.