Книга Баба Нюра против каменного века, страница 45 – Женечка Тимошкина

И завертелось. С того дня стала я не просто бабка в пещере, а вроде как мать всему этому пёстрому стойбищу. Учила. Через Рарога-толмача, через детей-несмышлёнышей, что схватывали быстрей всех, понесла я в дикое племя своё: чистоту, печь, горшок, грядку, доброе слово. По зёрнышку, по словечку. А Рарог ходил за мной как привязанный, бычился, спорил, по-своему домогался, а сам перенимал, учился, и менялся понемногу, сам того не замечая. Огонь под моей рукой обращался в тепло. Помаленьку.

Но про то, как я дикарей в люди выводила да как огненного вождя приручала, сказ отдельный и долгий. А покуда скажу одно: скучать мне стало некогда.

Лето нам выдалось не для отдыха. Целое племя дикарей под боком, а до зимы, а может, и до войны, надо было успеть сделать из них людей. Дело, прямо скажем, неподъёмное. Да я за свой век столько раз бралась за неподъёмное, что и это не испугало. Взялась, как привыкла, с краю да помаленьку. Через детей, что всё схватывали на лету. Через Рарога-толмача. И через собственный горб, куда ж без него.

Перво-наперво печи. Я показала им, как складывать печь из камня да глины, как выводить дым, и пошло по соседним пещерам дело. Дикари, что весь век жались к чадному костру да дышали гарью, увидали чистый огонь в каменном коробе, тепло без дыма, варево в горшке, и глядели на это как на чудо. А чуда никакого, одна тяга да руки. К концу лета в каждой пещере дымила своя печь.

Изловили мы наконец и кур, диких, пёстрых, что водились в перелесках. Налетела на них орава ребятни с сетями да силками, гвалту было на весь лес, перья летели, куры орали, дети визжали, потеха. А наловили. Подрезала я им крылья, чтоб не разлетелись, посадила в плетёный загон, и пошло у нас яйцо, каждый божий день, на всё племя.

Но самое главное, самое спасительное дело было не печь и не кура. Чистота.

Как сошлось в одно место столько народу, я обомлела. Дикари жили в грязи, как жили деды: где ел, там и сорил, где спал, там и нужду справлял, мылись раз в жизни, и то нечаянно, под дождём. Покуда их было мало да кочевали они, оно сходило. А теперь, на одном пятачке, сотней голов, это была не жизнь, это была погибель. Я-то знала. Я в войну видала, как от грязи да заразы мрут целыми бараками, куда вернее, чем от пуль. Дизентерия, тиф, холера, вот они, настоящие убийцы, невидимые, страшнее всякого войска.

И я взялась. Первым делом отхожие ямы. Согнала я мужиков, велела рыть выгребные ямы, глубокие, в стороне от жилья и подальше от ручья, откуда воду брали. И заповедала накрепко: нужду справлять только там, и нигде боле, а кто в кусты или, упаси бог, к воде — тому от меня будет. Дикари дивились, перечили: деды, мол, в кусты ходили, и мы будем. А я через Рарога втолковывала: деды ваши оттого и мёрли молодыми. Хотите жить — слушайте бабку.

И тут, как нарочно, как в подтверждение слов моих, прихватило одного дитёнка животом, потом другого, третьего. Понос, жар. Та самая зараза подняла голову, учуяла поживу. И вот когда зашлось бы у них по старинке полстойбища, я эту заразу и придушила, как давила её в детдоме. Хворых отсадила отдельно, чтоб не липло к здоровым. Воду велела пить только кипячёную, из печи. Руки заставила мыть всех, перед едой и после ям, мылом своим, что варила теперь котлами. И отступила хвороба, отползла, не успев разгуляться. Померли двое, могло полсотни.