Книга Баба Нюра против каменного века, страница 44 – Женечка Тимошкина

С того утра, как богиня вложила Рарогу мой язык, жизнь моя сделалась шумнее. Молчун поневоле обернулся говоруном, и оказалось, молчал-то он много чего. В первый же день, как распробовал слова, подсел он ко мне к печи, поглядел тяжело, в упор, и выложил без обиняков, по-дикарски:

— Я шёл к тебе через зиму и через горы. Мне сказали, ты умерла, а я не поверил. И не зря. Ты живая. Ты сильная. Ты не такая, как все бабы. Я тебя нашёл, и теперь ты моя. Ты и дитя.

Вот так. Ни здравствуй, ни как звать. Моя, и весь сказ. Будто палку себе присмотрел да к рукам прибрал.

Я отложила работу, поглядела на него так же прямо, как он на меня.

— Ишь ты, скорый какой. Твоя. А меня спросить? У нас, мил человек, бабу не как палку берут, у нас бабу уговаривают. И вот что я тебе скажу, раз говорить выучился. Дом этот мой. Ванька мой. Жизнь эту я тут своими руками с голой земли подняла, покуда ты по горам бегал. Так что хозяйка здесь я. Хочешь рядом быть — будь. Но по-моему. А «моя» свою покуда спрячь, рано ещё.

Он слушал, и по роже видно было: отродясь с ним так никто не разговаривал. Привык, что от одного его взгляда всё стелется, а тут бабка, в чём душа держится, а не стелется, да ещё условия ставит. И, чудно, не осерчал. Наоборот, мелькнуло что-то в жёлтых его глазах, вроде уважения, а вроде ещё пуще зацепило. Видать, было ему такое в новинку, оттого и слаще.

«Завелась, — мурлыкнул Дымок. — А он-то и рад. Ох, бабка, чует моё сердце, доиграешься, мяу».

А как сговорились мы худо-бедно жить под одной крышей по моему уставу, рассказал мне Рарог и главное, ради чего богиня его ко мне привела не одного, а с целым племенем. Беду рассказал.

Поведал он про всё. Как пришло к нему по зиме разбитое чужое племя, голодное, гонимое, и как принял он их по доброте. И как был средь них шаман, костяной, злой, по имени Костень, что соврал Рарогу, будто я померла. Тут я аж села. Так вот оно что. Вот откуда зимой про мою смерть языками чесали. И как тот Костень поднял своих на Рарога, и был бунт, и Рарог его задавил, да не до конца. Ушёл один, лютый, по имени Грым, и Костень с ним, и увели остаток племени, и поклялись вернуться. Собрать орду, поднять всех, кто меченых боится да Рарога ненавидит, прийти войной и спалить и племя его, и его самого.

— Они придут, — сказал Рарог ровно, и в глазах у него полыхнуло. — Не нынче, так на тот год. Много придёт. Я увёл своих сюда, к тебе, чтоб собраться с силой. А теперь и ты в это вошла. Они узнают, что ты жива и дитя живо. И за вами придут тоже.

Долго я молчала. Вот тебе и тихая жизнь. Год я от всего света хоронилась в своей пещере, а свет взял да и сам ко мне пришёл, со всем добром: с племенем, с вождём, с войной. Прятаться больше было не от чего и некуда.

Ну что ж. Я не из тех, кто от беды в кусты. Я войну видала, настоящую, и пострашнее этой. Бойся не бойся, а дело делай.

— Стало быть, так, — сказала я наконец, не Рарогу даже, а себе. — Коли война идёт, к войне и будем готовиться. Только по-моему. Дракой одной не побеждают, дракой проигрывают. Побеждают головой да хозяйством. Будем твоё племя из дикарей в люди выводить: чтоб сыты были, чтоб здоровы, чтоб дар свой держать умели, не враскоряку, как сейчас, а с толком. Сильное племя не то, что громче орёт, а то, что умнее живёт. Вот этим и займёмся. А там поглядим, кто кого, Грым твой или баба Нюра.