Книга Баба Нюра против каменного века, страница 25 – Женечка Тимошкина

— Чую, не Морин это след, вождь. Другой. Та, что светит ночью и растит живое, давно к нам не оборачивалась. А нынче, видно, обернулась. Гляди, как бы тебе не сгореть на этом свету.

Рарог не ответил. Он смотрел в огонь и улыбался, чего с ним не бывало, и метка горела на его виске жарче обычного.

Осень навалилась на нас разом, со всех сторон, и стало не до отдыха. Дни покатились короче, ночи холоднее, по утрам трава седела от инея, и каждое такое утро будто шептало мне: торопись, баба, торопись, зима не спросит, готова ты или нет. И я торопилась. Мы все торопились. С рассвета до темноты крутились как заведённые: я таскала, рубила, солила, плела, Ванька, мой помощник, мелкий, да удалый, не отставал, даже Дымок и тот делал вид, что при деле, хотя дело его было одно, разлечься у тёплой печи и надзирать. Дел было невпроворот, а рук, считай, полторы. Но одно сверлило меня пуще прочих.

Молоко. Не было у нас молока. А дитя растёт, ему молоко первое дело, на одном мясе да корешках не больно-то поднимешься. Я-то, старая, обойдусь, а Ваньке надо. И всё чаще вспоминала я, как у нас в деревне, в детстве, держали козу, неказистую, вредную, а какая поилица: и молоко, и сыр, и творог. Коза в хозяйстве клад. А козы, дикие, горные, у нас тут водились, я их не раз видала высоко на скалах, прыгают по кручам, где ни одна нога не пройдёт. Вот бы такую заполучить. Да как её возьмёшь, такую прыгучую.

Приглядывалась я к ним долго, не одно утро. И приметила в стаде одну. Эта была не как прочие, бойкие да лёгкие. Эта ходила тяжело, вперевалку, отставала от стада, бока раздуты. Брюхатая, смекнула я. Тяжёлая, неповоротливая, по кручам уже не больно-то поскачет. Вот её и брать, покуда не разродилась. И коза, и приплод разом, и доиться будет, как окотится. Двух зайцев одним махом.

А приманка у меня была верная. Соль. Та самая, добытая потом и кровью на солонце. Знала я, что всякая скотина до соли жадна, а коза пуще прочих. И задумала я козу не догнать, а сманить.

Выбрала я на козьей тропе место поукромнее, у скалы, куда дикухи спускались пощипать траву. Положила на плоский камень соли, добрую щепоть, не пожалела. Рядом сладила из жердей да плетня загородку, воротца с верёвочной петлёй, чтоб, как сунется коза за солью, дёрнуть да и поймать. Сами с Ванькой залегли в кустах ждать. И Дымок с нами, куда ж без него, развалился, хвостом водит.

Ждали долго. Коза дура, да не совсем. Учуяла соль издали, а идти боится, кружит, переступает, косит жёлтым глазом. Я в кустах вся извелась. Наконец брюхатая, не утерпев, поковыляла к камню, потянулась мордой к соли. Я дёрнула петлю.

И тут началось.

Тихая дикуха обернулась бесом. Брюхатая, тяжёлая, а как взвилась, как заскакала, как заорала дурным голосом. Петля на ноге, а она бьётся, рвётся, мотает меня по всему пятачку, я за верёвку держусь, ногами упираюсь, ору не хуже её. Ванька кинулся помогать, повис на верёвке с другого боку, коза нас обоих волочит, брюхатая, а сила как у медведя. Дрын в землю, верёвку за дрын, держим. А коза развернулась, пошла на меня боком, башкой трясёт, и ка-ак боднёт под коленки. Я кувырк в траву. Хорошо хоть мягко.

А тут ещё Дымок. Этому-то любопытно, что за веселье. Подобрался он поглядеть поближе, благо вымахал уже в добрую кошачью тушу, не котёнок. А коза, недолго думая, нагнула башку да и боднула его рогом в бок, со всей дури. Дымок хоть и здоров, а с копыт долой, кувырнулся через голову, прокатился по траве чёрным клубком и вскочил, оскорблённый до глубины души: такого обращения он, гроза всего леса, отродясь не знавал. Отскочил на безопасное и давай шипеть на козу, шерсть дыбом, а коза ему в ответ, и стоит над тропой ор на три голоса, козий, кошачий да мой, а Ванька, паршивец, повис на верёвке и хохочет, заливается, первый раз слышу, чтоб дитя так хохотало.