Книга Баба Нюра против каменного века, страница 23 – Женечка Тимошкина

Сходка была делом великим, сюда шли не впустую. Тут вожди садились в круг и держали совет, мирили старую кровь, рядились о ловах и тропах, менялись, чем богаты: один шкурами, другой кремнём, третий речными ракушками да костяными иглами. Но пуще всего сходка была временем свадеб. Раз в год, чужих повидав, молодые брали себе пару не из своих, чтоб не хиреть от родной крови, чтоб дети рождались крепкими. Оттого и съезжались за многие переходы.

Турх повёл своих вниз, в общую толчею, и закипела вокруг та особая, осенняя, хмельная без хмеля жизнь. Парни мерялись силой на расчищенных пятачках: боролись, сцепившись потными телами, метали копья в чурбан, ворочали тяжёлые камни, кто выше подымет, и косили глазом на девок, тут ли, глядят ли. Девки и глядели. Стояли стайками, обвешанные всем лучшим, что было в роду, бусами из зубов да раковин, нарумяненные глиной, с расчёсанными на пробор волосами, хихикали, перешёптывались, выбирали. Отцы да старшие рядились в сторонке, сводили, торговались: за дочку столько-то шкур, столько-то кремня, и дружба родами. Где-то уже сговорились, где-то били по рукам, где-то сцепились двое из-за одной, и их растаскивали, и текла юшка. Над кострами жарилось мясо, общинное, складчинное, пахло палёной шерстью и потом. Жизнь бурлила, грубая, шумная, голодная до всего разом.

И вот, ведя своих сквозь эту толчею, увидел Турх стан, при виде которого замедлил шаг.

Стан тот стоял наособицу, у самой воды, и был не как все. Шалаши в нём были не свалены кое-как, а слажены ладно, ровным порядком, крытые добрыми, выделанными шкурами. Костры горели чисто, без чада, обложенные камнем. А люди. Турх глядел на тех людей и не верил глазам. Они были мыты. Волосы у баб расчёсаны и заплетены, у мужиков подрезаны, и не копошился в них гнус. Тела крепкие, сытые, кожа чистая, без коросты. Одеты не в драные вонючие шкурёнки, а в мягкое, ладно скроенное, иные даже в чём-то тканом, какого Турх и не видывал. Оружие у мужчин лежало доброе, с лезвиями чёрными, блестящими, острее всякого кремня. Дети не дрались за кость, а сытые играли поодаль под доглядом. И держались эти люди спокойно, ровно, без вечной звериной грызни за место, какая шла во всех прочих станах. Чужие племена обходили их стан стороной, с опаской и завистью, не смея соваться.

А пуще всего поразили Турха меченые. Они ходили тут открыто. Турх своими глазами видел: вон у мужчины на виске горит метка, синим узором, не пряча, а на другом краю стана баба с меткой качает дитя, и никто не шарахается от них, не гонит, не боится. Меченых, проклятых, тех, кого всякое племя несёт Голодной, чтоб откупиться, тут привечали, как своих, как родню, и сила их, должно быть, работала на стан, оттого он и стоял такой сытый да крепкий. У Турха мороз прошёл по хребту. Не укладывалось это у него в голове.

Это и было племя Рарога.

Самого вождя Турх узнал сразу, хоть и не видал прежде. Тот сидел у главного костра, и его нельзя было не выделить. Рослый, тяжёлый в плечах, с волосами цвета лисьего меха, что падали на спину, как языки пламени. Кожа смуглая, будто навсегда опалённая, в старых лоснящихся следах ожогов на руках. А глаза, когда он поднял их, оказались светлые, жёлто-янтарные, и в самой их глубине будто тлел огонёк, как уголёк в золе. И метка на его виске была не как у прочих меченых, бледная да тихая, а яркая, живая, словно впечатанное в кожу пламя, и от неё, чудилось, шёл жар. Сразу видно было: вот сильнейший, и сила в нём не людская. Рядом с ним сидел старик, сухой, слепой на один белёсый глаз, увешанный не костями, как Костень, а связками сухих трав да блестящими камешками, и глядел этот старик единственным зрячим глазом так, будто видел насквозь. Шаман Рарога, прозванием Зор, что читал, сказывали, по звёздам да приметам. Другие вожди, проходя, кланялись Рарогу первыми, и он отвечал им ровно, как равным, но всякому было видно, кто тут выше всех.