Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 135 – Ольга Вереск

— Живая? — шепчет, и в голосе улыбка, которую он прячет.

— Ты тоже.

Двигаюсь сама. Мелко. Он держит бёдра, помогает ритму. Внутри полно, сладко. Одна рука уходит между нами — палец на клиторе, точный, влажный, кружит в такт моим движениям. Я стону ему в рот. Грудь качается, он ловит её ладонью, сжимает, снова берёт сосок губами, не отпуская клитор.

Жар собирается быстро, светло, волнами от той точки, где его палец. Не из злости. Из того, что он здесь, смотрит, не убегает утром в записке. Ноги дрожат. Кончаю на нём, сжавшись вокруг, с тихим всхлипом в шею, с мокрыми ресницами. Он не останавливает палец сразу — доводит до конца, пока я не отталкиваю запястье: слишком.

Дышу. Он всё ещё твёрдый во мне. Смотрит, ждёт.

— Ещё можно, — шепчу. — Если ты…

Кивает. Двигаюсь снова, уже медленнее, глубже. Его ладони на моей заднице помогают. Второй раз накатывает мягче, длиннее. Я прячу лицо у него в шее и кончаю ещё раз — тише, с дрожью в бёдрах. Он выдыхает моё имя и следует за мной — не резко, с судорогой в плечах, вжимается, держит меня за талию, пока не проходит.

Лежим так. Я не слезаю сразу. Чувствую, как он пульсирует внутри, как колотится сердце под щекой. Целую его мокрый висок.

— Не облажался, — шепчу.

Он смеётся хрипло, почти без звука.

— Запиши, Семенова. Редкость.

Между нами мокро и тепло. Я осторожно схожу, ложусь рядом, кладу ногу ему на бедро. Он накрывает меня одеялом и целует в волосы. Руки не убирает.

Ночью просыпаюсь и на секунду пугаюсь пустоты рядом. Простыня холодеет там, где должна быть его рука. Сердце ударяет так сильно, что больно глотнуть. Между ног ещё чувствительно после него — и поверх этого старый страх: сейчас найду листок.

Потом слышу:

— Воды хочешь?

Данила на другой стороне кровати, тянется к стакану. Обычное движение, обычный вопрос. Я выдыхаю, упираюсь лбом в подушку.

Тело ещё помнит его внутри. Между ног чувствительно, приятно ноет. А паника — старая, от той записки. Смешивается.

— Хочу, — отвечаю, всё ещё комкая край подушки.

Он передает воду, смотрит внимательнее.

— Решила, ушел?

Киваю. Стыдно, но врать сил нет.

Ждёт, пока допью, потом забирает стакан. Не приходится слушать, что пора забыть. Придвигаюсь к нему, кладу руку на грудь. Сердце бьётся часто.

— Я тогда все слышала, — шепчу. — Утром. Каждое слово.

— Помню.

— Иногда опять слышу.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я здесь.

Лежим молча. Сначала я считаю удары под пальцами. Потом сбиваюсь. Данила целует меня в волосы, и я снова засыпаю.

Утром он будит меня, потянув за кончик хвоста.

— Ты мне руку отлежала.

Приподнимаюсь, вижу его лицо совсем близко. Помятое, сонное, недовольное. Улыбаюсь так широко, что щеки болят.

Под одеялом голая нога касается его. Кожа к коже. Между ног тупая сладкая тяжесть. Тепло. Настоящее. Не записка. Я прижимаюсь грудью к его боку и только после этого верю, что утро другое.

— Что? — хмурится.

— Ничего.

— Страшный?

— Ужасно.

Он притягивает меня за затылок, целует в нос. Я морщусь, прячу лицо в его плече. Он смеется, и от этого смеха внутри все расправляется.

Перед выходом искали перчатки. Данила нашёл одну под книгой, я вторую в его же кармане. Протянула, он посмотрел на неё и рассмеялся.

— Сам туда засунул.

— Бывает.

— Не говори таким голосом. Как будто я дед. — Данила щурится, пряча улыбку.