Книга Рука на Стекле, страница 49 – Джон Гришем

И они вышли.

Стекло стояло там же. Где всегда. Где его не было видно, пока не знаешь, что оно есть. От земли до неба. Прозрачное. Глаз скользит мимо, как мимо воздуха. Но они знали. И потому видели.

По ту сторону — поляна. Зелёная. Трава стояла высокая, живая, качалась от ветра, которого здесь, по эту сторону, не было. Костёр горел. Жёлтый, настоящий, с треском и искрами. Дым шёл вверх, тонкий, и таял в небе, которого Мэтью не помнил. Синем. Не сером. Синем.

У костра сидела К.

Не тень, не воспоминание, не то, что он рисовал в голове по ночам, пытаясь вспомнить поворот её головы, хват кружки, улыбку — не губами, всем лицом сразу. Она. В той же куртке. С теми же руками. С той же привычкой — подворачивать рукава, когда жарко.

Мэтью остановился. В трёх шагах от стекла. Стоял. Смотрел.

К. подняла голову. Увидела его. Не встала. Посмотрела.

Он подошёл. Один шаг. Второй. Третий. Стекло было ближе, чем казалось. Холодное. Он чувствовал холод за вершок, кожей, волосками на предплечье. Остановился. Поднял руку.

Ладонь легла на стекло.

Легла — как ложится на стол, на тёплую керамику, на чью-то щёку. Пять пальцев. Пятка. Стекло приняло. Без звона. Без толчка.

И стало тёплым.

Не сразу. Сначала — холод. Потом — где-то внутри, под ладонью, под кожей, под костью — тепло. Тихое. Ровное. Как чужое дыхание, когда прижимаешься щекой к чьей-то спине. Её тепло. Сквозь стекло. Сквозь все эти дни. Сквозь все кружки, которые он налил и которые никто не выпил. Сквозь каждое «пей», которое уходило в пустоту и возвращалось эхом.

К. встала. Подошла к стеклу. Не торопилась. Подняла руку. Прижала ладонь. Изнутри. Пальцы расставлены широко. Пять пальцев. Пятка.

Ладонь к ладони. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Несуществующее.

Мэтью почувствовал, как её пальцы давят. Едва. Как давят, когда проверяют, здесь ли ты. Не ушёл ли. Он надавил в ответ. Стекло подалось. На миллиметр. На меньше. Но подалось.

Горло было забито чем-то твёрдым, сухим, что не глоталось и не выдыхалось. Он стоял. Ладонь к ладони. И дышал. И она дышала. И стекло между ними дышало.

Сандра подошла к стеклу слева от него. Остановилась. Посмотрела.

За стеклом, рядом с К., стоял ребёнок. Босой. Куртка мешком. Красная нитка на запястье — три витка, узел. Он стоял. Смотрел на Сандру. На неё.

Сандра подняла руку. Ладонь легла на стекло. Холодное. Гладкое. И под ладонью — сразу, без перехода — тёплое. Детское. Маленькое.

Ребёнок прижал свою ладонь. Изнутри. Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Грязь под ногтями спеклась, потрескалась. Те же руки. Те, что держали кружку. Те, что сжимались в кулаки во сне. Те, что Сандра держала всю ночь и чувствовала, как они остывают.

Ладонь к ладони.

Стекло дрогнуло. Низко. В костях. В зубах. В том месте за грудиной, где болит, когда долго не плачешь. Сандра почувствовала это дрожание в ладони, в запястье, в локте. Оно пошло вверх, к плечу, к горлу. Она сглотнула.

И стекло треснуло.

Тонкая линия. От её пальцев. Вверх. Как корень, который пробивает мёрзлую землю. Как трещина на ободке тринадцатой кружки. Как шрам, который был всегда, но стал виден только сейчас.

Трещина росла. Вверх. К небу. И от неё шёл звук. Шёпот. Тихий, сухой, как лист, который отваливается от ветки и летит.

Лиз подошла. Встала справа от Мэтью. Стояла. Смотрела. За стеклом, за К., за ребёнком, в глубине зелёной поляны, стояла тень. В форме женщины. С руками, опущенными вдоль тела. Лиз смотрела на её руки. На то, как они висят. Пустые. Как её собственные.