Книга Королева Лета, умри, страница 111 – Любовь Минеева

Он слышал, как мать, повозившись на кухне с десять минут, постояла у его двери и, не услышав ни звука, ушла к себе. Мысли плясали в голове как мошкара у фонаря. Он даже подумывал включить настольную лампу у старенького компа и написать что-то вроде письма самому себе – читал в каком-то психологическом паблике, что это помогает «прибраться» в собственной башке.

Истекало черное предрассветное время, квадрат окна, задернутый серой шторой, начинал светлеть, когда в стекло осторожно постучали. Степка, поди, опоздал к пожару и жаждал потрепаться, собирая новости. Поняв, что лучше уж он отвлечется на болтовню с приятелем, чем останется наедине с горькими думами, Леня встал и отдернул занавеску.

Под окном стояла Вика. Растрепанная черная коса, переброшенная через плечо, легкий зеленый сарафанчик, которого Леня никогда на ней не видел, ладони, сжимающие полуобнаженные плечи – то ли от волнения, то ли в попытке скрыться от предутренней прохлады. Она подняла на него большие черные глаза и качнула головой, мол, иди сюда, – ну чистая русалка, способная зачаровать одним только взглядом.

Пока шел к двери, чувствовал, как сердце вдруг застучало веселее. Он был рад увидеть Вику, что уж тут скрывать.

Когда он открыл дверь, она уже подошла к крыльцу.

— Можем поговорить? Говорят, дом Красовской подожгли?

— Заходи.

— Ты один?

— Нет. Не важно, не парься, мать не проснется.

Чуть помешкав, она таки поднялась на крыльцо, повозилась с застежкой танкеток и, осторожно ступая босыми ногами, прошла мимо него в прихожую. В темном коридоре неуверенно остановилась, и Ленька молча взял ее за руку, ведя за собой.

В комнате – молочные предрассветные сумерки. Смущенно покосившись на расправленную кровать, Вика прошлась по кругу и остановилась у окна.

— Дома как на вулкане. Уже сил нет там сидеть. Так что с пожаром?

— Да какие-то придурки – знают, что в доме никого, вот и решили типа устроить страшную мстю. Не бойся, вас никто не обидит – смелости не хватит против твоего отца воевать.

Она порывисто вздохнула и как будто немного успокоилась.

— Твоя мать рассказала что-нибудь? Мои только и орут друг на друга, обвинениями перекидываются, как в детском саду: «А ты, а ты!» Уже слушать не могу! Поняла, что отец, оказывается, однажды собирался разводиться с мамой. Судя по тому, что я это очень смутно помню, лет пятнадцать назад. Она призвала этих Дочерей Лады, и они его припугнули. Отцу было плевать на их угрозы, и тогда однажды ночью запылал мотель. Тогда только здание кафе было, без пристройки. Два этажа – внизу столовка, наверху пара номеров. Успели потушить. Не знаю, имели ли эти «дочери» отношение, но совпадение странное. Короче, потом родаки то ли помирились, то ли отец таки прогнулся… В общем, мама говорит, что не входила в секту и Япрынцеву не трогала. Я ей верю…

— Скорее всего, так и есть, – спокойно ответил Леня.

— А твоя что?

«Да всего-навсего лишила меня отца», – подумал Леня. Он так и не понял, что именно чувствует и как относится к свалившемуся на него откровению. Образ отца, который так долго и настойчиво маячил на краю его взгляда, – размытый, но незыблемый. Его книжки и фантики, что Леня бережно собирал, большой кухонный нож, который отец сам смастерил, старая спецовка, которую Леня хранил в шкафу и надевал иногда в промозглую осеннюю погоду, когда становилось особенно паршиво, – все это теперь казалось каким-то мусором, хламом, пустотой. Призрак отца, призрак Майи – он цепляется за людей, которые покинули его, ушли, не прощаясь. Он знал сейчас только, что устал мучительно выискивать в темноте силуэты тех, кого уже вряд ли вернешь.