Онлайн книга «Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель»
|
5 — Лучший! — шепнул Леохар. — Да? — усомнился Амфитрион. — Какой-то он… — Точно тебе говорю! Гончары на него молятся! Лучший вазописец Аргоса, на которого молятся гончары, оказался горбатым карликом. Забившись в угол мастерской, более похожей на склад посуды, он напоминал мышь в чужой кладовке. В толстых лапках вазописец держал объемистую чашу, поднеся ее близко-близко к глазам. Казалось, он вынюхивает контур будущего рисунка, как собака — след. — Еще и слепой, — вздохнул Амфитрион. — Зато слышу хорошо, — басом откликнулся карлик. — Кыш отсюда! Впору было предположить, что в карлике, как в гулком пифосе, сидит малютка-Зевсик — и рокочет громом. Ноги сами понесли Амфитриона к выходу. К счастью, Леохар успел схватить приятеля за плечо. — Радуйтесь, дядюшка Сфинкс! Это я, Леохар, внук Анаксагора… — А с тобой кто? Он хочет украсть мои секреты? — Не нужны мне ваши секреты! — обиделся Амфитрион. Карлик зашелся смехом: — Хо-хо-хо! Мои секреты! Не нужны! Хо-хо! И сменил гнев на милость: — Ладно, «кыш» отменяется. У тебя есть имя, пустозвон? — Амфитрион, — мальчик решил не злить дядюшку Сфинкса. — Внук Персея. Карлик глянул на гостей поверх чаши. Глазки у него были очень, очень цепкие. Мальчиков измерили с ног до головы, сплюснули — и разместили силуэтами на ночном горшке. Лучшего, судя по гримасам вазописца, они не заслуживали. — Внуки, значит? Безотцовщина? Амфитрион стал оранжево-красным. Такой цвет после обжига приобретает глина, подкрашенная охрой. Я предал отца, понял он. Желая урвать краешек дедовой славы, я забыл, чей я сын. Ну да, внук Персея Горгофона — это же лучше, чем сын хромого Алкея… Леохар своего отца презирает. Он сам мне об этом сказал — вчера, над обрывом. Выходит, я тоже презираю своего?! — Пошли во дворец, — тихо сказал он. — Зря мы… — Нет уж! — возмутился карлик. — От меня так просто не уходят! Вам говорили, что я ем детей на обед? — Н-нет, — попятился Амфитрион. — А что я — сын Аполлона? Любовник всех девяти муз? — Аполлона?! — Ну да! Я же красив, как мой божественный родитель! — Ага… красивый, да… — Скажи, что я прекрасен! Карлик взмахнул чашей, явно намереваясь расколотить ее вдребезги. — Не скажу, — твердо ответил Амфитрион. — Что, на земле есть кто-то прелестней меня? — Есть. Много кто. — Кто именно? Имя, малыш, имя?! — Да кто угодно! — Правда горька, — вздохнул карлик. В глубине его хитрых глазок плясали смешинки. — И заслуживает поощрения. Я не стану обедать тобой, честное дитя. Иди ко мне, не бойся… Путь к дядюшке Сфинксу занял кучу времени. Вазы, блюда и кратеры, сосуды с лаком, кисти и резцы — все это просто само лезло под ноги. «Разбей меня!» — вопил каждый кубок. «Я мечтаю треснуть!» — голосили амфоры. Кувшины тянули шеи, тонкие, как у цапель. «Сверни, а?» — молили они. Амфитрион чувствовал себя Бриареем-Сторуким, сдуру угодившим в хрупкую западню. К счастью, все однажды заканчивается. Встав за спиной карлика, он перевел дух. Сейчас мальчик жалел, что подбил Леохара на поход к вазописцу. Идея, которая сверкала, радуя душу, высохла и потускнела, как морская галька на солнце. — Нравится? — спросил карлик. Фигуры, украшавшие бока чаши, над которой трудился дядюшка Сфинкс, блестели от черного лака[82]. Глину еще не обожгли, а всего лишь подсушили. На буром фоне, обещавшем приобрести яркость в печи, аспидно-темные пятна смотрелись не лучшим образом. Трудно было понять, кто здесь изображен. Время от времени карлик брал резец — и добавлял штрих-другой. |