Книга Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель, страница 77 – Генри Лайон Олди

— Я тупой чурбан, — задумчиво сказал Персей. — Вставай, фессалиец.

— Дедушка! — возопил Амфитрион. — Убей его!

— А кто будет лечить вакханок? Ты?

— Я? — опешил мальчик. — Я не умею…

Как пушинку, дед вскинул внука себе на плечи.

— Вставай, фессалиец, — повторил он. — К закату я хочу быть у Сикиона.

— Ты даже не спросишь, — хрипло выдохнул Меламп, — почему я примчался спасать тебя? Я, подлый змей?! Рискуя жизнью, преследуемый менадами, я бегу по горам, провались они в Тартар…

— Потом. Жизнь и смерть — потом. После Сикиона.

У края рощи бесновались загонщики — пугали вакханок.

Если подняться в горние выси, где вольно несутся, не зная преград, крылатые братья Нот, Борей и Зефир; туда, где богиня туч Нефела пасет свои облачные стада; если из тех высей кинуть орлиный взор на Арголиду, простершуюся внизу…

О да, орлы и боги видят многое!

Отсюда Арголида похожа на хламиду из грубой ткани. Вся в потеках и пятнах — замарал неряха-хозяин хорошую вещь, и бросил. Складки горных хребтов — серые с прозеленью. Темные прорехи ущелий. Вытертый до белизны известняк предгорий. Один край свесился в море, другой — в залив. Соломенная желтизна полей, ниточки дорог… Облюбовали хламиду сонмы букашек, копошатся в складках.

Блохи? муравьи?

Люди.

Спешат, мечутся. Зачем, спрашивается? Жизнь, говорите, скоротечна? Хотим успеть? Ну да, конечно. Всякое копошение ищет себе смысл. Иначе и суета не в радость. Взглянем сюда; да-да, между складочками. Видите? Слышите? Еще бы не услышали: шум — до небес! А толку? Гнали одни букашки других; загнали. Окружили. Подкрепления дождались. И что вы думаете? Открыли им проход и выпустили! Теперь снова за ними гонятся. И после этого вы продолжаете утверждать, что в бульканьи мира есть какой-то смысл?

Не смешите, уважаемый.

С небес все видится иначе: плюнуть и растереть. Разве узнаешь, витая в горних высях, как отчаянно колотится в груди сердце, гоня по жилам кровь-кипяток? Как азарт погони толкает тебя вперед, и ноги не знают устали? Ощутишь ли ужас жертвы, если не был ни охотником, ни добычей? И вот ты ломишься сквозь чащу, не разбирая дороги, карабкаешься по скалам, срывая ногти, кубарем скатываешься по осыпи — лишь бы удрать от стозевного чудища, ожившего кошмара, что с ревом преследует тебя по пятам; не человек ты, не менада, обуянная вакхическим экстазом — загнанный зверь, ты бежишь, спасая жизнь, и не остановиться тебе, несчастная, пока не потемнеет в глазах, и силы не оставят тело — вместе с жизнью, которую ты спасаешь.

Большое видится на расстоянии. А небывалое — вплотную, и никак иначе. Небывалое? Ха! Букашки гонят себе подобных — такое случалось бессчетные тысячи раз, и повторится еще тысячи. Все течет, все меняется; в одну реку не входят дважды, всяк сверчок знай свой шесток… Но что-то всегда происходит впервые. Жаль, не понять этого бессмертным богам, давшим клятву не вмешиваться в жизнь смертного сына Зевса.

Да и что богам за дело?

Факелы горели в кажущемся беспорядке. Пламя, зубастый хищник, рвало пространство на куски — и само решало, чему быть видимым, а чему сгинуть во тьме. От Сикионского источника осталось лишь журчание. Внизу, в одной стадии от места будущей оргии, черной бронзой сверкала гладь Асопа. Впитав дождь, река набухла, как жилы у кузнеца. Вода — кровь речного божества — была холодной, особенно там, где в Асоп впадали струи источника.