Книга Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель, страница 102 – Генри Лайон Олди

Единодушный вопль стадиона прервал беседу. Выдохни Бриарей-Сторукий своей полусотней глоток — услышал бы он аргивян, и устыдился бы. Лукавый, на локоть выше пола, устремился к выходу. Персей опередил его на пороге, покинув храм первым. «Кефал! — мысль-заноза, пылая огнем, вонзилась в рассудок. — Щенок! Я должен был…»

— Красивый мальчик, — ухмыльнулся Лукавый, вглядываясь.

— Болван, — уточнил Персей. — Упрямый, как осел.

— Познакомишь?

— Сам знакомься. Я тебе не сводня.

На арене судья чествовал Кефала, сына Деионея — победителя.

Странная пара — великий герой и калека-оборванец — непременно должна была привлечь внимание зрителей. Но какие герои, и какие калеки, если пращники отстрелялись, овации смолкли — и настал черед дискоболов. О, аргивяне обожали этот вид состязаний! Многие помнили, а кто помоложе — слышал от отца или деда, как тридцать лет назад… Чш-ш-ш! Сын Златого Дождя здесь. В кои-то веки! Говорят, он не любит вспоминать о своем броске. Он — не любит, зато мы, жители славного Аргоса…

Всякий раз, едва бронзовая чечевица взмывала к облакам, полыхнув в зените маленьким солнцем, и начинала падать вниз — стадион каменел, словно диск смотрел на них убийственным взором Медузы. Ну же! Эх, жаль… Что? На три ступни дальше? Лучший результат в этом году? Да, замечательно. Дискоболы — наша гордость. Но зрители с замиранием сердца ждали иного. Вот сейчас — сейчас! — высверк уйдет в сторону, и, обратясь в карающий перун, рухнет на трибуны, отбирая чью-то жизнь. Такое просто обязано повториться! И кто же захочет пропустить зрелище, достойное Олимпийцев?

В итоге Персей с Лукавым, оставив храм за спиной, шли себе по верхней дорожке, огибавшей западные трибуны. Кто интересовался ими? — разве что судьба. Внимание остальных было приковано к арене.

— А-аххх!

Диск ушел к Гелиосу по косой дуге. Росчерк металла сверкнул в небе, и всем сделалось ясно: вот оно! Дождались! На балбисе корчился насмерть перепуганный атлет. Атлету хотелось обратно в материнскую утробу, и не рождаться вовсе. «Что я наделал? — читалось на его лице. — Боги, куда смотрите?!»

Бог смотрел, куда надо.

— Ты или я? — спросил Лукавый.

— Я, — ответил Персей.

Стадион превратился в море, и море штормило. Зрители вскакивали с мест. Галдели; заламывали руки. Волны сладостного предвкушения захлестывали людей. В «праще» — на глубине, где ходят большие рыбы — подался вперед ванакт Анаксагор: неужели?! Что-то кричал сорванным голосом внук ванакта. Рядом с ним до боли сжал кулаки внук Убийцы Горгоны. Судьи, бегуны, борцы — шквал не щадил никого. И лишь двое, стоя над западными трибунами, остались спокойны — два острова в кипении страстей.

Сыновья Зевса, смертный и бессмертный.

— Я или ты? — засмеялся Лукавый, подняв жезл.

— Я, — повторил Персей.

Он не двинулся с места.

— Нет, я, — возразил Лукавый. — Я забочусь о братьях.

Жезл его потянулся к диску, готовому ударить Персея в грудь. Но бог опоздал. Серп Крона взвизгнул, покидая ножны. За миг до того, как змеиный керикион^[94] тронул бронзовую смерть, меч Убийцы Горгоны рассек диск на две части. Казалось, обезумевший дискобол метнул на трибуны круг овечьего сыра. Жалкий промежуток времени, такой ничтожный, что ему и названия-то не придумали, решил все. Жезл коснулся не диска-губителя, но бессильных обломков. Бронза превратилась в цветы — дождь алых маков обрушился на Персея, забрызгав героя душистой кровью земли. Стадион ахнул, набирая воздух для вопля-бури, вопля-грома, сотрясающего горы…