Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 87 – Генри Лайон Олди

— Ты доставишь Алкмену с матерью в Тиринф, к моему отцу.

— Я буду ждать, — еле слышно говорит Алкмена. — Ты же вернешься?

Амфитриону хочется сказать: «Я вернусь!» Крикнуть это во всю глотку, чтобы прокатилось от запада к востоку. Год разлуки, десять, двадцать — много ли это значит, если обещано: «Я вернусь»? Волны седого Океана, бури тысячи морей — пустяк, если дана клятва, страшней клятвы черным Стиксом: «Я вернусь!» Он набирает полную грудь воздуха, и рождается вздох. Глухой, бессильный вздох, не способный колыхнуть и травинку.

— Не знаю, — отвечает он. — Скорее всего, нет.

Алкмена молчит. Он благодарен ей за молчание.

— Не поеду, — спорит Тритон. — С тобой, да.

— Поедешь.

— С тобой!

— Поедешь. И останешься в Тиринфе, — Амфитрион говорит дедовым голосом, так, что Тритон сопит и подчиняется. — Береги ее, ладно? Ты — мой щит. Прикрой в случае беды.

— Колесница, — ворчит Тритон. — Не умею…

— Поведешь лошадей за собой. Женщин пустишь на колесницу. Тиринф близко, вы доберетесь без помех. Осторожно, тропа узкая. Держитесь левее, и спуститесь к дороге.

— Дубина, — Тритон бьет кулаком в ладонь. — Жалко.

— Я возьму твою дубину с собой. И передам с кем-нибудь в Тиринф.

— Ты — дубина. Жалко, да.

Когда смолк перестук копыт, Амфитрион подошел к калитке.

Ему открыли сразу.

Шаги эхом отдавались в пустом доме. Лампаду он зажег с десятой попытки. Блеклый огонек с робостью лизал мрак. Тени-призраки восстали из праха, разбрелись по углам. Смешно: кругом пожары, а он с трудом добыл огонь…

Нет, правда: смешно.

Амфитрион оскалился. Эта гримаса приходилась улыбке дальней, очень дальней родней. Такую и на порог не пускают. Хорошо, никто не видел — небось, бежал бы, куда глаза глядят.

— Я жив. Алкмена жива. Тритон…

Отец присмотрит за Алкменой. Это сын — дурак, а отец — мудрец, а дед — так вообще герой, жаль, умер. Дождаться утра? К чему? Наступит ли оно, утро? В Микенах его ничто не держит. Связи с прошлой жизнью гнилыми нитками рвались в душе. «Изгнание, — осознал он, качнувшись деревом под ударами топора. — Кто я после приговора? Пыль на ветру.» О да, откликнулся мудрец-насмешник из глуши веков — прошлых? будущих? Воистину, ты прав. И затянул нараспев, чуть гнусавя:

«Пусть бежит изгнанник и никогда не приближается к храмам. Да не говорит с ним ни один из людей, да не приемлет его никто; да не допустит его никто к участию в молитвах или жертвоприношениях; да не предложит ему никто очистительной воды!»^[68]

Бронзовые ножницы Атропос — третьей, беспощадной мойры — коснулись сына хромого Алкея, отсекая дни и годы. Лица. Имена. Судьбы. Люди, составлявшие часть его существования, тонули во мгле. Былое подергивалось дымкой, выцветало. Это происходило давным-давно. Это случилось с кем-то другим. Пряха-Клото — первая, неутомимая мойра — готовилась свить новую судьбу.

Привыкаем жить сегодня. Сейчас. Здесь.

Жить после смерти^[69].

С ним уже случалось подобное. В детстве. Дед, великий Персей, воевал с Дионисом. Потом враги помирились… Или нет? Дед выстроил Дионису храм. Или не выстроил? Память отказывала. Отлично. Значит, он сумеет забыть еще раз.

«Я буду ждать. Ты же вернешься?»

Ножницы Атропос замерли. Нить обрела прочность металла, противясь насилию. Живые отказывались уходить вслед за мертвыми.