Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 119 – Генри Лайон Олди

Снедаемая ревностью, Прокрида спряталась в кустах возле мужниной стоянки. Услыхав подозрительный шорох, Кефал метнул копье, не знающее промаха. Говорят, предсмертный стон Прокриды смешался со звонким смехом, прозвучавшим из чащи.

Артемида не нарушила клятвы.

Разве она причинила сопернице какой-нибудь вред?

— Меня изгнали из Афин. За убийство жены.

— Меня изгнали из Микен. За убийство дяди.

— Мы похожи больше, чем хотелось бы. Афиняне прокляли меня. Моего сына заперли во дворце, не дали проститься. Отец Прокриды хотел оставить внука себе. Распустил слухи: дескать, дочь родила не от меня, а от Зевса. Люди верили. Кто я? Женоубийца, изнасилованный страстной Эос… Зачем наследнику афинского троноса такой родитель? Уйди я подальше, и они бы вытравили из парня всю память обо мне. К счастью, парень тот еще упрямец. Сбежал; догнал меня за воротами…

— Славный юноша. Я видел его на склоне, с приятелями. Ему: сын Зевса! — а он в морду. Лихо так, с пониманием. Тритон еле оттащил. Я еще думал, на кого он так похож…

— Славный. Я ему: иди домой, к деду! Он мне: и не надейся. Медведя, мол, в клетке не удержишь^[81]…

— В кого он у тебя такой рыжий?

— В мать. Прокрида была — лесной пожар… У тебя есть сыновья?

— Нет.

— Еще будут. Надеюсь, их никто не зачислит в сыновья Зевса. Мы с Аркесием были в Эпидавре, когда твой отец прислал гонца. Пообещал очистить, дать кров и приют. Ну, мы и пришли в Тиринф. Знаешь, мне все равно куда идти. Хоть со скалы вниз головой! Если бы не сын…

— Копье? — жадно спросил Амфитрион. — Копье с тобой?

Ему было стыдно. В ожидании ответа сын Алкея отвернулся, искоса поглядывая вверх, на перекрытие портика. За время его отсутствия доски эпистелиона успели обветшать. Их заменили свежим дубом. Так и я, подумал Амфитрион. Плащ новый, хозяин старый. Бедняга Кефал… Мне бы сочувствовать, а я беспокоюсь об одном: даст ли он мне копье, не знающее промаха?

— Нет, — развеял Кефал его надежды. — Я уничтожил копье. Древко сломал и сжег, наконечник утопил в фалерской бухте. Там глубоко, не донырнешь. Этим копьем я убил жену. Если я вынужден жить, пусть умрет хотя бы копье.

— Ты правильно сделал, — вздохнул Амфитрион.

На севере собирались тучи. Косматый горб чудовища встал над Истмийским перешейком. В прядях влажной шкуры копошились золотые мухи солнца. Чудовище ворочалось, бормотало, пускало слюни. Кривыми когтями оно тянулось к Тиринфу, и с сожалением отступало: не достать. Куда проще перегрызть узкую шейку Истма, отделив Остров Пелопса и пустив его по волнам, как ладью. Во двор быстрым шагом, словно спасаясь от зверя, вошел пастух с длинной клюкой. За пастухом тащился лохматый пес, много крупнее волка. Завидев собаку Кефала, пес заворчал.

— Придержи его, — крикнул пастуху Кефал. — Кинется…

Пастух — дурак или мерзавец — лишь осклабился. Ногой он пнул пса в бок. Наверное, это означало: вот, придержал. Но пес все понял иначе. Вихрем сорвавшись с места, громадный волкодав ринулся вперед. Никто и шевельнуться не успел, как ком убийственной ярости врезался в соперника. Лязгнули клыки; Амфитриону почудился хруст и звон. Волкодав отскочил, мотая башкой, затем вцепился Кефаловой собаке в переднюю лапу.

О да, уверился Амфитрион. Хруст и звон.

Заскулив от боли, пес отпустил жертву, равнодушную к его хватке. Он зевал, выворачивая челюсть. Нападать он больше не желал. Пасть волкодава была разорвана по краям, словно он кусал лезвие секиры. Десны сочились кровью. Мешаясь со струйками, текущими из мест разрыва, кровь стекала на шею. Лохмы превратились в бурый колтун. Часть передних зубов выкрошилась, левый верхний клык сломался у основания. Хрипя, пес присел на задние лапы — и вдруг, извернувшись всем телом, кинулся наутек, к воротам.