Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 81 – Генри Лайон Олди

Над мертвецом встала тень: зыбкая, едва различимая. Змеи подтянули ее к Гермию, вернулись на жезл, замерли. Бог приобнял тень за плечи, направился к воротам. Тень безмолвно шла рядом. Шаг, другой, третий. Я не уследил, в какой момент они исчезли: Гермий и Сизиф. Порыв ветра? Вспышка? Ничего такого. Просто были; просто исчезли.

— Дедушка!!!

Он лежал лицом вверх. Глаза открыты, в глазах — небо.

— Дедушка!

Я подбежал к нему, упал на колени. Ткнулся лбом в быстро холодеющую ладонь. Прости, дедушка! Я пытался. Я не смог. Меня здесь слишком мало. Все, на что я способен — это плакать. Видишь? Слышишь? Я плачу, никого не стыдясь.

⁂

Я плакал последний раз в жизни.

Эта липа старше меня. Старше папы. Я так думаю, что она старше дедушки. Не знаю, кто посадил ее на заднем дворе. Должно быть, сам великий Эллин, сразу после потопа. Эллин — мой прапрадедушка, если что. Мог и посадить, мало ли?

Чем еще заниматься после потопа? Строй дома, сажай деревья. Земля мокрая, жирная, семечко бросил — раз, и проклюнулось.

Я тут часто отдыхаю. Залезу, сяду в развилке и прячусь. Прятаться лучше летом, весной с этим делом труднее. Листья проклюнулись не так давно, но уже пошли в рост: сверху зеленые, блестящие, с тыльной стороны сизые. Если меня никто не ищет, тогда не находят. Если ищут, тогда другое дело: хоть летом, хоть когда. Но мне приятно думать, что я спрятался. Можно поразмыслить о том, о чем обычно не очень-то поразмыслишь.

То времени нет, то желания.

Сначала я размышлял об играх. Истмийские игры закончились, вспоминать их не очень-то и хотелось. Прошли они грустно: за каждым состязанием, за каждым чествованием победителей маячил призрак дедушки Сизифа. Папа перед началом игр хотел посвятить их дедушке. Нет, Посейдону — это само собой, но еще и дедушке.

Жрецы запретили.

За главной площадью, если идти от центра на юго-восток, есть храм Зевса Тройного. Почему Тройного? Возле храма, прямо под открытым небом, стоят три статуи: Зевса Подземного, Зевса Высочайшего и Зевса Безымянного. Три — это ведь лучше, чем одна? И Зевсу приятно. Правда, в этот раз ему не было приятно. Жрецы сказали, что владыка богов и людей возвестил им свою волю. Бог гневается, предупредили жрецы. Дедушку Сизифа наказали, как он и надеялся — в подземном царстве ему велели катить в гору огромный камень. Дедушка катит, камень скатывается. Дедушка катит, камень…

Короче, посвящать игры Сизифу никак нельзя. А то камень свалится — и прямо нам на головы!

Я еще подумал, что камень — это не так уж плохо. Змеи-веревки, сова над ухом орет, вечная жажда, как у Тантала — это, небось, похуже, будет. А камень — ничего, терпимо. Зато дедушка — дедушка, а не беспамятная тень. Я когда умру, к нему приду, помогу катить. У нас двоих, небось, обратно не скатится. Затащим на вершину, чем-нибудь подопрем. Если жердь подсунуть, а лучше две, останется на месте. Должны в Аиде быть жерди? Они везде есть. Дедушка мне скажет: «Радуйся, парень!» Я и обрадуюсь. Надо будет сделать так, чтобы и меня наказали, а то потеряю память — какая тут радость?

Небось, и не узнаю дедушку. Так, катит кто-то камень, и пусть себе.

Я стал прикидывать, что бы такое натворить — ну, для наказания. В голову ничего подходящего не лезло. Взгромоздить гору на гору? Пленить Арея? Выдать Гере проделки ее гулящего мужа?! Ладно, поживу с дедушкино, натворю, небось. Кстати, я на бога с дротиком полез. Оно, если по правде, не очень-то грозно вышло. Змеи меня чуть насмерть не задушили. Но ведь полез? И речному Асопу я про его дочку рассказал, кто ее на самом деле похитил. Дедушка вину взял на себя, но ведь это я, а? Могу и признаться, если что.